Избранник

"...но можно ли себе представить что-нибудь более жалкое, чем жизнь, пробующая свои силы в искусстве?
Мы, люди искусства, никого не презираем больше, чем дилетанта, живого человека, который верит, что при случае, он, помимо всего прочего, может стать ещё и художником.
Мне самому не раз приходилось испытывать это чувство. 
Я нахожусь в гостях в добропорядочном доме: все едят, пьют, болтают, все дружелюбно настроены, и я счастлив и благодарен, что мне удалось, как равному среди равных, раствориться в толпе этих обыкновенных правильных людей. И вдруг (я не раз бывал тому свидетелем) поднимается с места какой-нибудь офицер, лейтенант, красивый малый с отличной выправкой, которого я никогда не заподозрил бы в поступке, пятнающем честь мундира, и самым недвусмысленным образом просит разрешить ему прочитать стихи собственного изготовления. Ему разрешают, не без смущенной улыбки. Он вытаскивает из кармана заветный листок бумаги и читает своё творенье, славящее музыку и любовь, - одним словом, нечто столь же глубоко прочувствованное, сколь и бесполезное. Ну, скажите на милость! Лейтенант! Властелин мира! Ей-богу же, это ему не к лицу!  Дальше все идет, как и следовало ожидать: вытянутые физиономии, молчанье, знаки учтивого одобрения и полнейшее уныние среди слушателей. И вот, первое душевное движение, в котором я отдаю себе отчет: я- совиновник замешательства, вызванного опрометчивым молодым человеком. И действительно, на меня, именно на меня, чье ремесло он испоганил, обращены насмешливые, холодные взгляды. И второе: человек, которого я только что искренно уважал, начинает падать в моих глазах, падать всё ниже и ниже... Меня охватывает благожелательное сострадание. Вместе с несколькими другими снисходительными свидетелями его позора, я подхожу к нему и говорю: "Примите мои поздравления, лейтенант! У вас премилое дарованье! Право же, это было прелестно! "  Ещё мгновение - и я, кажется, похлопаю его по пречу. Но разве сострадание - то чувство, которое должен вызывать юный лейтенант? .... Впрочем, сам виноват. Пускай теперь стоит, как в воду опущенный и кается в том, что полагал, будто с лаврового деревца искусства можно сорвать хоть единый листок, не заплатив за него жизнью. "