Далекое близкое

Надеялся в этой книги найти хоть какие-нибудь пояснения Репина к его маниакальному перекручиванию исторических сюжетов. Но этому не суждено было сбыться. Как написал Чуковский в комментариях к книге (а он ее также и редактировал), Репин, «зaбывaя o ceбe, oчeнь дoлгo вcпoминaл лишь o дpyгиx». Зачастую в голове Репина царит такой кавардак, что он нaзывaeт цapя Aлeкceя Миxaйлoвичa цapeм Миxaилoм Фeдopoвичeм, тo ecть cмeшивaeт cынa c oтцoм. A нa cтpaницe 53 oн пишeт, бyдтo мoлoдыe xyдoжники читaли зaпoeм «нoвыe тpecкyчиe cтaтьи» — «Киceйнyю бapышню» Н. В. Шeлгyнoвa и «Рaзpyшeниe эcтeтики» М. A. Aнтoнoвичa, мeждy тeм oбe cтaтьи пpинaдлeжaт Д.И. Пиcapeвy. Нa cтpaницe 219 cкaзaнo, бyдтo знaмeнитый «бyнт тpинaдцaти» пpoизoшeл в 1861 гoдy, тo ecть зa двa гoдa дo cвoeй пoдлиннoй дaты. Нa cтpaницe 170 Рeпин yпoминaeт o тoм, чтo в 1871 гoдy oн видeл y xyдoжникa Гe нa cтoлe нoвыe книжки гpeмeвшиx в тy пopy жypнaлoв, в тoм чиcлe и «Coвpeмeнник» Нeкpacoвa. Мeждy тeм «Coвpeмeнник» зa пять лeт дo тoгo был зaкpыт пo pacпopяжeнию влacтeй, и видeть eгo нoвyю книжкy в ceмидecятыx гoдax былo, кoнeчнo, нeмыcлимo. Таких ляпов в книге огромное количество, и поэтому надо относиться к данному произведению с долей осторожности. Одно только можно сказать наверняка – если уж у Ильи Репина в его воспоминаниях почти не нашлось критических слов в адрес Крамского и Федора Васильева, то значит они действительно были непревзойденными гениями. Им не нужны были внешние, зачастую отрицательные эмоциональные импульсы для того, чтобы написать картину. Это у Репина посещение испанской корриды вызвало потребность написать кровавый, ложный сюжет об Иване Грозном. Васильев мог выхватить красивый пейзаж где угодно потому, что он видел вокруг себя только красоту. И нисколько не задумывался о своем месте в этой картине жизни. Без Васильева, кстати, Репин никогда бы не снизошел до поездки в народ, к бурлакам. Репин сам признается: «Мoй глaвный пpинцип в живoпиcи: мaтepия кaк тaкoвaя. Мнe нeт дeлa дo кpacoк, мaзкoв и виpтyoзнocти киcти, я вceгдa пpecлeдoвaл cyть: тeлo тaк тeлo». Может в этом вся проблема? В теле Христа он видит просто сухожилия, в распятии – деревянные бруски, а страдание способен выразить только огромным количеством крови… И ведь говорили же Репину об этой проблеме, о его страсти к опереточному преувеличению. Тургенев не смог принять ту легкость, с какой Репин изобразил на картине мертвецов наравне с живыми знаменитостями. Но Репин только разводил руками. Ведь слава, замешанная на крови – такая легкая слава. Репин сам признавался: «Нecчacтья, живaя cмepть, yбийcтвa и кpoвь cocтaвляют тaкyю влeкyщyю к ceбe cилy, чтo пpoтивocтaть eй мoгyт тoлькo выcoкoкyльтypныe личнocти. В тo вpeмя нa вcex выcтaвкax Eвpoпы в бoльшoм кoличecтвe выcтaвлялиcь кpoвaвыe кapтины. И я, зapaзившиcь, вepoятнo, этoй кpoвaвocтью, пo пpиeздe дoмoй ceйчac жe пpинялcя зa кpoвaвyю cцeнy «Ивaн Гpoзный c cынoм». И кapтинa кpoви имeлa бoльшoй ycпex». Он пишет про самого себя и не понимает, что автоматически причисляет себя к низкокультурной личности. Но, видимо, ничего не может с собой поделать. Отдельно стоит выделить воспоминания Репина про Гаршина, которого он считал очень порядочным и честным человеком. Но, упоминая о трагической смерти писателя, Репин берет на себя смелость судии и увековечивает мать Гаршина в качестве виновницы. И снова делает это с якобы детской непосредственностью и наивностью. Словно пытаясь казаться глупеньким, а может просто являясь таким. Он пишет всего лишь одну строчку: «Я никaк нe мoг ceбe пpeдcтaвить тaкoю злoю мaть Гapшинa. Нeбoльшoгo pocтa, пoлнaя, дoбpaя cтapyшкa мaлopoccиянкa...». И мать Гаршина уйдет в историю под этим клеймом, поставленным играючи великим художником. Когда-то он сказал красивую фразу: «если живописец решит пренебречь истиной ради красоты, он неизбежно погубит свое творение». Сказал и, видимо сразу же забыл…

Илья Ефимович Репин был тем еще писакой.
Как удивительно чисто и легко его "Далекое близкое". Нет в нем ни напыщенности, ни старательности работяги, который писательством кормится, ни желания войти в вечность, которое присуще - и должно быть присуще! - тем, для кого писательство - призвание. Репин вспоминает, и эти вспоминания-переживания искренни и прямы. В них проносятся необузданные кони репинского детства, теряются в вышине потолки строгой Академии Художеств репинской юности, колосится под обжигающим волжским солнцем трава репинского взросления.
Но вот на горизонте воспоминаний возникает Стасов, или Ге, или Куинджи - любой признанный обществом творец, вызывающий у Репина восхищение. Все меняется: не остается ни следа оковывающей, чарующей простоты, которую сам художник так ценил. Он источает восторги - несомненно, искренние восторги, - но все выходит таким елейным, таким приторно-сладким, почти тошнотворным. Почему-то, когда Репин не пытается воспеть оду, результат выходит гораздо притягательней. (Например, Федор Васильев, хоть и подвергся поначалу все тем же восхвалениям, близок и дорог становится, когда начинает действовать, как живой человек). В этом - ироничная правда: Репину, больше всего ценившему в искусстве жизнь, писать удается как раз о той самой жизни.

Вербальный автопортрет большого художника на фоне эпохи. Написано, как все признают, талантливо, «литературно». Это – да. Язык классиков XIX века, описания, диалоги, драматизм сюжетов – все на высшем уровне. Говорят, он предварительно «обкатывал» свои истории на слушателях в Пенатах, и только потом записывал то, что «принималось» публикой. Артист, одним словом, художник во всем.

Что видно ясно, так это то, что Репин – человек увлекающийся и увлеченный. Причем, в этих увлечениях всегда велика роль других людей, под влияние которых он попадал. И буквально боготворил. Таков, например, Н.И. Крамской, таковы были «кумиры» в его доакадемической молодости, «увлекался» он и своими «собратьями по цеху», разными в разные периоды жизни. Но что характерно, все эти увлечения отдают какой-то поверхностностью. В детстве он, например, наслушавшись житий святых, решает сам «стать святым», много молится, «уединяется», но без всяких намеков на какую-то внутреннюю работу. Мать его была благочестива, но, кажется, из старообрядцев и не без суеверий и языческого магизма-мистицизма. Глубокой веры она ему явно не сумела привить, достаточно сказать, что многие евангельские сюжеты он начинает понимать уже после 20-ти, и опять под чужим влиянием (Крамского), в духе, разумеется, «ищущего прогрессизма».

Вот этот дух и довлел над ними, этими «народниками», «передвижниками», «артельщиками». Отметавших все старое, «косное», «классическое», как им казалось, «западное», но на самом деле слепо ведущихся на современные идеи, проникавшие в Россию с того самого «просвещенного Запада». Вряд ли они это понимали, были ведОмы, что называется, втемную. Ищут «новые мотивы» в народности, национально русском, а в самой глубинности, православности народа своего не понимают. О христианстве судят с позиций «прогрессизма» - глубоко западного по своему генезису и природе. Крамской – яркий тому пример. Да и сам Репин – восхищается и христианскими мотивами, и дарвинистскими, и все стремится найти новые формы и смыслы, отмежевываясь от заскорузлой академической «классики». Неоднократно, если не сказать красной нитью, проходит мысль о том, что художник – он в первую очередь именно художник, а не мыслитель. Неоднократно Репин сетует, особенно в истории о Н.Н.Ге, на то, что великие художники «порабощаются» публицистикой и литературой, вынуждаемые занимать общественную позицию и становясь философами. Он готов восхищаться художественным совершенством ничтожной детали, но пройдет мимо «великой идеи», поданной в несовершенной художественной форме. Более того, такая подача такой идеи работает против нее, опошляя и «заземляя». Миссией художника он считает служение красоте, которое многие разменивают, как он считает, на служение «морали», «нравственности», «добродетели» и науке. Даже «религиозно» обосновывает – Бог, мол, постоянно «творит» красоту, в том числе через художников, и в этом, дескать, путь к спасению мира (не дословно, как-то примерно так). С большим пиететом отзывается о «вере в Царство Божие на земле».

Что тут сказать? Ясно, что за этим не видно сколь-либо цельного православного мировоззрения. «Красота спасет мир» - это ОКОЛО, но не О православии. Отрицая и даже иронизируя над всякого рода попытками рассматривать искусство как воспитательный «инструмент», Репин как-то проходит мимо мысли, что красота – это не некая самодовлеющая сущность, а есть результат работы Творца. Он, конечно, признает, что человек – «Его творение», способное «подражать Ему и создавать по Его идеям вещи, требующие тонких искусных рук человека». Но дальше этого Репин не идет, и не понимает, что «создавать по Его идеям вещи» может лишь тот, кто чист пред Богом настолько, что способен усвоить от Него эту красоту и передать ее. Без уничижаемых Репиным как «анахронизмов» «нравственности, морали, добродетели» человек не может этого достигнуть, и тогда его «красото-творчество» оказывается замешано на страстях и, следовательно, на куче всяких идей, далеких от Бога и / или с Ним борющихся (что, в общем-то и видно из картин и Репина, и Крамского, и Ге, в которых они обращаются к религиозным темам). Они мнят постичь Бога, не отрекаясь от мiра, считая себя достаточно «просвещенными», чтобы не впадать в «темные пережитки», якобы сопровождающие путь к Богу, проповедуемый Церковью и принимаемые простым народом. Это, кстати, то, за что порицали «просвещенную интеллигенцию» такие столпы консервативной мысли, как, например, Лев Тихомиров: «Их „религия“ постоянно является как орудие земного благоустройства», вместо веры у них – «умствования», они ищут Бога не «чтобы стать тем, что указывает Бог», а чтобы закрепить и усилить свои желания, свои требования от жизни».

Вот и выходит, что не восславляя с чистым сердцем Творца в Его творении человек близоруко творит из творения идола, который в итоге заслоняет ему Творца. «Искусство для искусства» - этот любимый лозунг Репина так же недалек, как тот ослик, который радуется, что ему поклоняются, в том время как поклонение адресовано не ему, а Тому, Кто на нем восседает, въезжая по дороге в Иерусалим, устланной пальмовыми ветвями. Вот в этом поверхностность – не только Репина, но и всех тех персонажей его эпохи, кого он охватил в своих воспоминаниях.

Вот он – типичный путь русской интеллигенции 19 века (и продолжающийся в основной своей массе до сих пор), оторвавшейся от народа, от Бога, но мнящей себя выразителем «народности» и «рационализированной» религиозности. Толстой – квинтэссенция всего этого, недаром Репин вспоминает о нем с глубоким преклонением. Куда это пустозвонство завело, известно, 1917 год стал логическим завершением всех этих псевдонародных «исканий» и «богоизобретательства» (по Бердяеву), а интеллигенты отправились кто на эшафот, а кто в изгнание. Сам Репин умер на чужбине, так и не вернувшись из Финляндии в Россию.

В общем, личность, конечно, выдающаяся, но трагизм ее в том, что он в поисках Бога (а что это – стремление к гармонии красоты – как не поиск Бога?) попадает в область фантомов, суррогатов, идолов, которые к Богу не ведут, а от Него уводят. Можно приводить объяснения и оправдания, почему так, но факт остается фактом – вне Церкви (не раз он посмеивается над ней и ее служителями) всякий поиск обречен на тупики и лабиринты, в которых душа блуждает, зачастую в одном шаге до(от) Истины, шага покаяния и смиренномудрия. Гордыня берет свое.

Но, справедливости ради, говоря об «искусстве ради искусства», Репин не имеет в виду «базар декадентщины». Всевозможных «анархистов в живописи» он не жалует, обрушивая все свое красноречие на символистов и прочих «новаторов», не видя в них мастерства и эстетического чувства: «царство развязной бездарности», «символическая кабалистика», «открытые оргии разврата». Все-таки глубинно-религиозный здоровый дух жил в Репине, пусть и под спудом "ищущего прогрессизма". Сегодня пробиться этому духу в литературе и искусстве куда сложнее...

В очередной раз открываю для себя великолепный мир биографического жанра. Что действительно удивляет, так это совершенно уникальный стиль подачи каждого из подобных произведений: от пересказа взлётов и падений Мэттью Макконахи, написанным рукой известного гуливудского актёра, до исторической хроникой трагической судьбы шотландской королевы Марии Стюарт из-под пера Стефана Цвейга. Осенью я добрался до необыкновенной книги не менее известной личности, которая немножко отошла от своей ключевой деятельности.

Имя автора, Ильи Ефимовича Репина, ты знаешь по картинам «Иван Грозный убивает своего сына», «Бурлаки на Волге» и многим другим бесценным творениям. В книге «Далёкое близкое» он выступает в роли автора, что меня весьма удивило, ведь я знал его только как художника. Как говорится: «Талантливый человек талантлив во всём». Через призму своей жизни Илья Ефимович раскрывает реальные события и истории влиятельных личностей в искусстве конца 19 – начала 20 века.

Возвращаясь к способу подачи, Репин пишет не столько о себе, сколько об окружающих его событиях. Конечно, нельзя читать о великом русском живописце, без части о нём самом, но Илья Ефимович старается не сильно уделять внимание своей особе, ибо есть те люди, кем он в большей степени восхищается, о ком можно поведать будущим поколениям. Автор не умаляет своей личность, но не в его интересах ставить себя на пьедестал и кичиться своей уникальностью и заслугами, когда поистине по соседству с ним живут такие удивительные люди, как Лев Николаевич Толстой, Иван Николаевич Крамской, Иван Иванович Шишкин, Архип Иванович Куинджи и многие другие.

Книга разделена на жизненные циклы живописца. Начинается произведение с его детства/юности в городе мастеров Чугуеве, где молодей Илья начинается интересоваться художественными приёмами и писать иконы. Позже уже молодой и амбициозный юноша отправляется в Санкт-Петербург в Академию художеств, и дальше уже развитие его творчества. На первый взгляд кажется, всё достаточно банально и просто, если бы не «но».
По ходу развития сюжета, или биографического повествования, Репин отлично передаёт атмосферу суровых перемен, происходящих в Российской империи. Поднимается крестьянский вопрос, с отменой крепостного права и раскулачивания помещиков. Молодой Илья видит обездоленных соотечественников, гоняющихся за проезжающими каретами с протянутыми просящими руками. Он понимает неидеальность проведённых реформ, из-за которых страдает наш русский народ, но горечь от увиденного только делает юного живописца сильнее, в дальнейшем отражая своё мироощущение действительности в своих картинах, достигнув пика, как сам он считал, в «Бурлаках на Волге».

Написано очень простым и понятным языком, и видно, как меняется его восприятие мира, дающее очередной толчок в художественном развитии Репина. Большую часть книги «Далёкое близкое» занимают рассуждения о живописи. Попав в Академию художеств в Санкт-Петербурге, Илья воспринимает это своей великой победой. Спустя время живописец осознаёт, что стандарты, по которым их учат в высшем учебном заведении не то чтобы устарели, а покрылись лёгким слоем пыли. В данном месте молодым выдающимся художникам не дают развиваться в том направлении, в котором они сильны. Здесь же поднимается вопрос о двух «гениях» в выразительном искусстве. Первый – новатор, дающий началу новому виду искусства; обладает свойством изобретателя и часто остаётся непризнанным. Второй – завершитель всесторонне использованного направления. Отсюда вытекает положение, что живописцу очень сложно получить признанность обществом, ибо не все могут выйти за свои рамки и пойти наперекор традиционным ценностям в художественном деле.

В «Далёком близком» очень много названий картин тех или иных авторов, поэтому приходилось постоянно обращаться к Интернету, чтобы понять о каком именно творении идёт речь. Говоря о развитие художественного искусства конца 19 века, Илья Ефимович в большей степени уделяет внимание именно личностям той эпохи. Многие главы книги обращены определённому живописцу или писателю, с которыми удалось познакомиться Репину. Для себя я выделил творчество Куинджи, с его светопередачей в картинах. Отдалённые пейзажи Архипа Ивановича заставляют проникнуться российским духом и захватывают твоё внимание. Также было интересно прочитать про личность Льва Николаевича Толстого. Как он в достаточно пожилом возрасте, как молодой сайгак, скачет с Репином на лошадях – говорит о его великой внутренней силе.

Благодаря книге Ильи Ефимовича я проникся к искусству. Для меня было увлекательно прикоснуться к творческим изысканиям конца 19 века. В то же время, с точки зрения образованного человека, пора бы начать разбираться в картинах и их авторах. Ведь это совершенно уникальный небывалых размеров мир, который приоткроет для тебя новые возможности расширения твоего сознания.

Спасибо за прочтение.

Литературного тебе вечера.

Примерно месяц назад я дочитала «Далекое близкое» Репина.

Но в силу ряда обстоятельств только сейчас об этом рассказываю.

В некоторых вещах это достаточно занимательное повествование. Там есть и о действе, и об обучении в Академии художеств, и о Бурлаках на Волге. Что за этот месяц у меня в памяти хорошо отложилось- ощущение, что Илья Ефимович многое рассказывал с каким-то хитрым прищуром и немного лукавил всё же. Но вполне возможно, что мнение ошибочно. 

В конце издания было несколько писем об искусстве и было интересно ознакомиться с тем, как Репин его понимал (на определённом жизненном этапе).

Единственное о чем я жалею, что он особо не описывает свои собрания по средам, дает минимум инфы про дачу в Куоккале и не делится воспоминаниями о Чувоском, аахах.

#книжныйбайдарик

После прочтения подряд нескольких достойных зарубежных авторов, захотелось окунуться в цветастый мир русской литературы. И воспоминания Репина оказались идеальным ответом на желаемое. Самое начало, воспоминания о детстве, порадовало живописностью , необычными для современного уха диалектическими словами и выражениями. Внутри зародилась аналогия с «Летом Господним» Шмелева. А изложенная дальше информация благоприятно подействовала на мой кругозор - автор близко знакомит нас со многими известными художниками, вводит в атмосферу своего времени и откровенно описывает обстановку в Академии художеств, перелом, совершенный в русском искусстве - переходе от подражания итальянцам к опоэтизированному, любовному и честному изображению родной, русской реальности.