Дороги еврейских скитаний

Если на что-то и можно надеяться, то только на вполне утопическую мечту, что Европа возьмет и прислушается к голосу совести: что какой-то общий, всеми признанный закон перечеркнет наивную идею «невмешательства», выросшую из вульгарной плебейской пословицы: «Всяк мети перед своими воротами». Вот уж поистине, лицо мира несколько десятилетий подряд определяет философия дворников. Пусть лучше бы всякий мел перед чужими воротами. Никто не вправе запретить мне ворваться в дом моего соседа, если тот замахнулся мотыгой на своего ребенка. О европейской, христианско-европейской нравственности не может быть и речи, пока действует правило «невмешательства».

"Предисловие к новому изданию"

В еврейских кофейнях есть своя особая, "стоячая" публика. В буквальном смысле случайные посетители. Завсегдатаи, которые никогда ничего не едят и не пьют. За утро им случается заглянуть в заведение раз эдак по восемнадцать. Так нужно для дела.
От них много шума. У них громкие, резкие, нагловатые голоса. Поскольку все посетители - люди светские, с воспитанием, в глаза никто особенно не бросается, хотя господа все броские да заметные. В настоящей еврейской кофейне ты хоть на голове стой - никто и бровью не поведет.

"Вена"

Хотел бы я обладать даром и проницательностью, чтобы хоть приблизительно обозначить направление выхода. Честность – одна из немногих признанных, скромных писательских муз, заставляет меня прийти в конце этого второго предисловия к неутешительным выводам:

• Сионизм является лишь частичным решением еврейского вопроса.
• Подлинное равноправие и достоинство, которое дается внешней свободой, евреи обретут только в том случае, если «титульные нации» обретут внутреннюю свободу – и внутреннее достоинство, наделяющее способностью к состраданию.
• Едва ли можно предположить – если не случится чуда Господня, - что «титульные нации» придут к этой свободе и к этому достоинству.

  Правоверным евреям остается небесное утешение.

Горе побежденным! (лат.)

"Предисловие к новому изданию"

Но и те евреи, что остались в Германии, также обречены на скитания. Из маленьких городков они должны переезжать в города побольше, оттуда – в большие, а после того как, случается, выдворят из больших – возвращается обратно в маленькие. Но и при внешне оседлой жизни – сколько дорог им приходится исходить, какой путь пройти! Этот путь уводит тебя от друзей, от привычного приветственного жеста, от знакомого слова. Ты закрываешь глаза, чтобы не видеть того, что они только что видели, и уходишь в темноту, придуманной, нарочитой, искусственной ночи. От мгновенного испуга ты переходишь к страху, всемогущему брату испуга, и не смотря на холод под ложечкой, пытаешься убедить себя в том, что тебе уютно и хорошо. Этот путь приводит тебя к необходимости врать… что самое неприятное – врать самому себе. Этот путь ведет тебя из конторы в контору: из полицейского участка – в департамент полиции, из налогового ведомства – в комитет НСДАП; из концлагеря ты попадаешь в полицию, из полиции – в зал суда, из суда – в тюрьму, из тюрьмы – в исправительный лагерь. Еврейский ребенок в Германии с самого нежного возраста пускается в свое жутковатое путешествие из мира природного, органичного детской душе доверию – навстречу страху, злобе, отчуждению и подозрительности. В классе он путешествует по рядам, начиная от первой и кончая последней партой, и, даже заняв свое место, все равно представляет себя в дороге. Этот путь ведет тебя к «Нюрнбергским законам», от одного к другому. Этот путь ведет тебя к газетным киоскам, от одного к другому – можно подумать, еще есть надежда, что где-нибудь вдруг напечатают правду. Этот путь приводит тебя к опасному одурманивающему: «Когда-нибудь все кончается», и ты забываешь о том, что прежде всего, вероятно, конец придет тебе самому. Ты приходишь – на ватных ногах – к смехотворному утешению: «У страха глаза велики» - но это не что иное, как сделка с собственной совестью.
Оставаться на месте, пребывая в пути, - акробатическое искусство особого рода, на которое способны лишь несчастные из нестчастных – приговоренные к каторге.
Это еврейская каторга.

"Предисловие к новому изданию"

Коробейник таскает пристегнутую к спине корзину со всякой всячиной – мылом, подтяжками, резиновыми изделиями, пуговицами для брюк и карандашами. С этой маленькой лавочкой ему полагается ходить по кофейням и ресторанам. Но перед тем, как отправится в путь, желательно хорошенько подумать, куда стоит заглядывать, а куда нет.
Мастерство коробейника тоже достигается упражнением. Самое верное дело – завернуть к Пиоватти, ближе к вечеру, когда состоятельные господа кушают кошерные сосиски с хреном. Чтобы поддержать репутацию, еврей-хозяин обязан угостить еврея-разносчика тарелкой супа. Вот он уже немного и заработал. А что касается едоков, то они на сытый желудок впадают в очень филантропическое настроение. Ни в ком доброта так глубоко не связана с физическим удовольствием, как в еврейском торговце. Ежели он поел, поел от души, он даже способен купить подтяжки, хотя держит точно такие же у себя в лавке. Скорей всего, правда, он ничего не купит, но подаст коробейнику милостыню.
Нельзя, понятное дело, прийти к Пиоватти шестым по счету. Доброты хватает от силы на трех. Я знал одного еврея, который заглядывал в одно и то же заведение каждые три часа. Каждые три часа едоки сменяются. Видя, что засиделся кто-то из прежней смены, мой коробейник не подходил к его столику. Он точно знал, где кончается сердце и начинаются нервы.

«Вена»

Родные державы, Россия и Австрия, долгое время считали их недостойными нести военную службу. Только когда евреев уравняли в гражданских правах с остальным населением, их стали призывать в армию. Получилось, в сущности, уравнение не в правах, а в обязанностях. Если раньше к евреям придирались только гражданские власти, то теперь стали придираться ещё и власти военные. Позор своей непригодности к армейскому делу евреи несли с большой радостью. Когда их удостоили великой чести: воевать, шагать в ногу и погибать в бою, — они погрузились в печаль.

(«Еврей едет в Америку»)