Major Pettigrew's Last Stand

Глядя, как она удаляется, как длинные пляшущие тени ее ног отражаются на блестящем линолеуме, он думал о том, сколько же любви и горя может вместить одно человеческое сердце.

— Я хотела, чтобы у него была настоящая семья — мама, папа, щенок и, может быть, братик или сестричка. Но это всего лишь фотография в рамке на чьей-то каминной полке. Это не настоящая жизнь.

— Ваш стыд не умрет вместе с вами, Абдул Вахид. Он ляжет на вашего сына, Амину и на вашу тетю. Ваша боль будет преследовать их всю жизнь. Ваше желание умереть — это эгоизм.

— Подобное бескорыстие в наши дни редкость. Я тобой восхищен.
— Эрнест, ты и сам бескорыстен. Ты отказался от Шотландии, чтобы спасти меня.
— Если бы все бескорыстные поступки вознаграждались подобным образом, — сказал он, — мы были бы нацией святых.

Как все же прекрасно, что жизнь в конечном итоге оказалась куда проще, чем ему казалось.

— А я думал, что их изобрели в Шотландии, — заметил майор, попытался зажечь вторую лампу, обжегся и уронил спичку. — Все самое удивительное придумали на Востоке, пока мы возились в своих землянках и пытались отыскать сбежавших овец.

— Давайте не будем портить безумие побега походом в универмаг, — сказала она. — Давайте просто исчезнем с радаров.

В последние часы они оба пытались найти хотя бы какие-нибудь неизбитые слова. Тогда слова его оставили. Перед ужасающим ликом смерти — таким близким и таким невозможным — он давился ими, словно рот ему забили сеном.

Майору вспомнилось ее тонкое синее платье на фоне ярко-зеленой летней лужайки и вечернее солнце, золотившее ее волосы. В одной руке она держала сандалии, в другой — стакан пунша и морщилась, потому что пунш был слишком сладкий. Увидев ее, он немедленно запутался в сложной истории, которую рассказывал своим товарищам, скомкал финал, а потом краснел под их хохот.

— Когда я впервые увидел твою мать, я онемел. Забыл все свои остроты и таращился на нее как дурак.