Бруклин в августе

И сумерки съедают день, Но всё ещё видны ряды. И запах скошенной травы Тяжёл и зелен в темноте.

Есть произведения, которыми, хоть убейся, проникнуться не сможешь просто потому, что ни единой клеточкой не относишься к определённой части бытия или мира так, как относится сам автор. Не то что даже не относишься — а именно не имеешь отношения. Посторонний — и всё тут. И это для тебя тоже — постороннее.

И вот прожекторы зажглись, И к ним немедля понеслись Стаи кружащих мотыльков И полчища ночных жуков.

«Бруклин в августе» — не то чтобы плохое или неудачное стихотворение, а скорее коряво изложенное воспоминание об излюбленном американцами бейсболе, в которое читателя мимоходом посвятили, но совершенно не попытались вовлечь. Иногда о чужой культуре или отдельных её проявлениях рассказывается так, что невольно чувствуешь себя если не сопричастным, то сколь-нибудь заинтересованным или даже зачарованным. Увы, не на сей раз. В данном случае дело не в рифмовке, трудностях перевода или прочих технических штучках. Дело в интуитивном ощущении, будто соседский дядя, коим в остальное время восхищаешься, несёт какую-то наискучнейшую чушь и ему от неё ужасно хорошо, а тебе неудобно и хочется домой. А дядя тяжких вздохов вовсе не замечает, потому что некоторые другие дяди-дружбаны с вашей улицы его вообще-то прекрасно могут понять. А ты либо не дорос, либо свали по своим делам, малой, пока мы тут протухшую молодость по головке гладим.

Из музыкальных автоматов, Как в пятьдесят шестом когда-то, Играет джаз.

И ведь дядя владеет полным правом мочиться кипятком от собственной ностальгии, поэтому ему даже возразить нечего. Между вами — пропасть, не по его вине или твоей. Так уж вышло. И весь этот сыплющийся через сито памяти набор образов, кажущийся скудным и не сильно выразительным, перемешанный с именами игроков бейсбольных команд и их хаотичными перемещениями в пространстве, назойливо свидетельствует о невероятном дядином наслаждении от проживаемого чувства. Седовласое лицо щурится от удовольствия, рождая слезинку у края глаза. Ты вполне уважаешь этого старика, с ним всегда интересно, у него много классных историй за пазухой. И что же теперь? Ничем ему не ответить?

Ньюкомб идёт, повесив нос, Сквозь душ бумажек и поп-корн.

Не переживай. День сегодня такой. Справедливее уйти, пока он бормочет о непонятных Доджерсах и брошенных вверх кепках, попивая свой «Шлиц». Приятно, что ему приятно, однако лучше ты завтра придёшь. Тогда вам обоим, наверное, будет, о чём поболтать.

Закрыв глаза, я вижу всё… И запах чувствую ещё – Сосисок, грязи, и могу Увидеть, если захочу, Те тени сумерек, что вдруг Взлетают вверх под небеса И там парят…