Конец Горлага

В ту пору Михо Киладзе было не до моего несчастья. Он сам нуждался в людском участии.

Не далее как три дня назад его вызывали в управление МГБ, и подполковник Гумбин объявил ему, что его семья, жена и дети, отказались от него как от врага народа. И Михо упал духом.

Более по ту сторону колючей изгороди у него никого не было. Лучшие друзья и в их числе родной брат Серго Орджоникидзе были расстреляны, а родственники давно уже порвали с ним всякую связь.

Оставалась одна только семья. Она была для него вроде согревавшего душу огонька, к которому он тянулся в эту непроглядную ночь своей жизни. И вдруг этот огонек погас.

Умом он понимал, что это неправ Да, что семья решилась на такой шаг не по своей воле. Однако это время после того, как ему зачитали заявление жены и детей, отказывалось признавать сердце. И все это время он не находил себе места, вел себя, словно был не в своем уме.

Отныне, согласно неписанному закону, вору не дозволялось: работать, служить в армии, выполнять поручения властей или оказывать им содействие, принимать участие в общественных мероприятиях, вместе с мужиками или для мужиков петь, танцевать, проявлять свои способности.

Вор был обязан, строго придерживаясь правил преступного товарищества, красть, играть в карты и наслаждаться жизнью.

Перед этим законом все воры были равными и если кто-то из них оступался, допускал мало-мальское нарушение, как-то: подал мусору руку, по просьбе опера разогрел замерзшие чернила, своевременно не уплатил карточный долг, он, уличенный ворами в нарушении, объявлялся сукой и приговаривался к смерти.

— Вы что это несете?! Возмущается Приваленка и энергично поворачивается к Аношкину. — Такое в мыслях держать позорно — не то что говорить. Я три года терпел муки в фашистском концлагере, но против отечества не пошел и, оказавшись здесь, в этом концлагере, поступлю так же. Мы русские и свободу себе должны добывать сами. Как же можно иначе?

— Браво, Виктор Иванович! Ваши слова для русских шовинистов слаще меда. Было бы живо только русское централизованное государство единая, неделимая Русь, а все остальное — трын-трава, все остальное вытерпим: и опричнину, и дыбу, и ледяные домики, и зверства Салтычихи, и массовые концлагеря, но, подобно Курбскому, от опричнины в Литву не побежим и против тирана помощи не попросим. Сами, дескать, с усами, справимся; мы русские. А жаль! Хотелось бы, Виктор Иванович, видеть вас не только русскими, но еще и людьми, которые и сами были бы свободными.

— Мужичок, дорогой наш, как попал сюда, в эту зону?!

Когда я сообщил ему, что попал сюда случайно, как бы транзитом, что меня сажают в режимную тюрьму, он вдруг запнулся, словно подавился словом, а потом упавшим голосом сказал мне:

— Худо, мужичок, в тюрьме. Очень худо. Там убивают людей. В третьей камере лютуют суки Цема — Бойко, Булгаков, Бондаренко, Салехов, а в пятой — ваши подонки: Сикорский, Залоев и Горленко. Действуют в две тяги. И если тебя будут сажать в какую из этих камер — беги по коридору и кричи. Люди знают тебя и они помогут.

— А почему ты здесь очутился? — спросил я «Слепого».
—Меня бросили сюда умирать.
—Как умирать?! Вскрикнул я. Ты что буровишь?

И «Слепой» рассказал, что его месяц били в тюрьме и отбили ему все: и печень, и почки, что ему стало невмоготу терпеть побои, и он вместе с Никитиным — «Маньчжурцем», — взялся курить сахар, чтобы заболеть туберкулезом и таким образом вырваться из сучьих лап. Ни он, ни Никитин меры не знали и переборщили.

— Теперь, — говорит Слепой, — концы мне, спасти нельзя. Сегодня ночью умер «Маньчжурец». Если бы ты,  Меня уже мужичок, видел, как он тяжело умирал. Ему нечем было дышать. Он хватал воздух, а воздуха не было. Он вопил, как будто резали его, карабкался на стену, бился головой об нары и все кричал. Я хотел было помочь ему, да не хватило духу не поднялась рука. И он всю ночь, почти до утра, мучился. Теперь мой черед.
— Ленечка! зачем же ты это сделал?
— Все, мужичок. — Сказал он в ответ, — не поминай лихом. И, помолчав, добавил. Жаль, что прожил не как люди. Капитан Нэмо. Данко. Я все помню.

Случись России каким-нибудь образом стать свободным нейтральным государством, таким, к примеру, как Швеция, мы все здесь с ума тронемся, примем это событие за конец света и подадимся в леса разбойничать: мы все в какой-то мере поражены шовинизмом, это наш хронический недуг, от которого сами терпим и других терпеть принуждаем.

Умом вроде все понимаешь, но излечить душу от этого недуга никак не можем. Совершив революцию, мы всего лишь заменили дворянство партийной номенклатурой, как бы сделали перестановку слагаемых.

Мы по-прежнему не расстаемся с мечтой стать третьим Римом и по-прежнему свое государственное величие ставим превыше всего, не задумываясь, во что это величие нам обходится, чего, каких потерь оно нам стоит.

«Была яма глубока, а теперь и дна не видать». Выбраться из этой ямы дело не простое.

— Поймите, если вы не поступитесь своей нравственностью и не измените своих понятий о жизни в лагере, вы погибнете. Здесь в лагере все поставлено с ног на голову; здесь иные правила и не считаться с ними может только тот, кто потерял волю к жизни.

Вот эти правила:

Первое. Не выкладывайся на работе, не гонись за большой пайкой. Никакая пайка не возместит того здоровья, что ты поте ряешь, чтобы ее заработать. Лучше побольше сиди у костра и довольствуйся гарантийной пайкой. Но эту пайку береги и съедай всю. И старайся хоть один раз в месяц наесться досыта.

Второе. Старайся найти хороших друзей, таких, чтобы были один за всех и все за одного. В лагере уважают силу, а в единении сила и значит спасение.

Третье. Никогда не ищи помощи у начальника и кума и сам обходи тех, кто служит им. Береги свою душу. Потеряв душу потеряешь и жизнь.

Четвертое. Не вступай в близкие отношения с подонками, умей защитить себя от них и не позволяй им обижать при тебе работяг.

И пятое. Будь прям и тверд с врагами и друзьями, не позволяй унижать свое человеческое достоинство и не теряй волю к жизни. И ты выживешь.

Это было весной 1945 года. Еще не прошло и года, как закончилась война. В стране царили голод и разруха. Люди жили в землянках, им не во что было одеться, они на себе пахали землю, а великому вождю вдруг срочно понадобилась атомная бомба, как будто такая бомба могла осчастливить уставших от войны людей.

Великого вождя беспокоило личное величие. Он не мог примириться с мыслью, что США имеют атомную бомбу, а у него её нет. Без бомбы он чувствовал себя как разбойник без кистеня.

И, внушая бедствующим людям, что „жила бы страна родная и нет больше других забот", призывал ничего не жалеть на оборону и под видом добровольного займа лишал их последних средств существования.