Выбор Софи

- Просто это у нас такое маленькое хобби, -- продолжал пояснять Натан, перекрывая чистые звуки ВИВАЛЬДИ или, вернее, прорезая их, в то время как Софи хлопотала на кухне.

Как раз в этот момент из комнпты Софи потекли вниз по лестнице царственные торжественные звуки сюты "Музыка на воде" ГЕНДЕЛЯ.

(...) Дивное, медленное, сладостное биение сердца Четвёртой симфонии Бетховена.
(...) Прозрачные звуки Бетховена.

Потом она снова и снова ставила пластинку с финалом Первой симфонии Брамса. (...) Величественный и трагический французский рожок в сочетании с отвечавшей ему пронзительным птичьим зовом флейтой наполнял меня такой грустью и ностальгией, каких я никогда дотоле не испытывал.

Знаешь, Язвинка, странная вещь- я снова могу плакать, и это, наверно, значит, что я снова стала человек. Наверно, хоть это во мне - человеское. Кусочек человека, а всн-таки человек.

Я отыскиваю ту важнейшую область Души, где чувству братства противостоит Абсолютное Зло.

...нельзя ли феномен нацизма в человеческом обществе сравнить с крупной и важной колонией клеток, которая вдруг обезумела, - разве нацизм не столь же опасен для тела человечества, как злокачественная опухоль для тела одного человека?

Я сказала, я знаю, что Христос отвернулся от меня, и я больше не могу молиться ему, как молилась раньше, в Кракове. Я не могла больше молиться ему, как не могла больше плакать. А когда она спросила меня, откуда я знаю, что Христос отвернулся от меня, я сказала – знаю, и все: только Бог, только Христос, у которого нет жалости и которому я глубоко безразлична, мог допустить, чтоб убили моих любимых, а я осталась жить с таким чувством вины.

Сначала я получал от этого истинное удовольствие и от души наслаждался, лихо разнося в пух и прах и умерщвляя рукописи одну за другой.

«Вы прибыли в концентрационный лагерь, а не в санаторий, и выход отсюда только один – через трубу». Он сказал: «Все, кому это не нравится, могут попытаться повеситься на проволоке. Если в этой группе есть евреи, им жить не больше двух недель». Потом он сказал: «Есть тут монахини? Как и священники, вы проживете месяц. Все остальные – три месяца».

Следуя образному выражению Гертруды Стайн[2] по адресу одного незадачливого писателя «потерянного поколения» – соки-то во мне были, да только не хотели выливаться.

Его горе было безбрежно, как разлившаяся Амазонка.

Вот увижу что-нибудь очень красивое - облако,или огонь,или зеленую гору,или свет в небе - и пытаюсь найти там Бога,точно Бог действительно был там,на что я смотрела,и жил там, и я могла его там увидеть.

Это не был Судный день - всего лишь утро. Утро безоблачное и прекрасное.

-Это же совершенно замечательно, - пробормотал я и действительно так считал, совершенно забыв, что еще в недавнем прошлом подобные моменты экстаза, сулившие еще большие радости, были всегда яркой вспышкой, из-за которой ослепленный зритель уже не видел подступающей беды.

Ох, Язвина, до чего же я завидую тебе той далекой поры, когда ты писал свой Первый Роман (задолго до наступления зрелости, когда сонной волною захлестывает усталость, а необходимость придумывать вызывает мрачную тоску, всплески эгоизма и честолюбия), когда каждое твое тире, каждая точка с запятой были продиктованы стремлением обессмертить себя и ты, как ребенок, верил, что тебе предназначено нести людям красоту.