Пенелопиада

Надо было хотя бы похоронить нас по-человечески. Надо было совершить нам возлияния. Надо было молить нас о прощении. А теперь тебе никогда от нас не избавиться. Ни в земной жизни, ни в загробной, ни в одной из всех твоих новых жизней. Мы узнаем тебя под любой личиной. Какой бы путь ты ни избрал, мы настигнем тебя. На путях света ли, на путях тьмы, — двенадцать служанок идут за тобой по пятам неотступно. Мы вечно тянемся за тобой следом, дымным шлейфом, длинным хвостом, тяжким, как память, легким, как воздух: двенадцать обвинений. Ноги не могут коснуться земли, руки связаны за спиной. Высунутые языки, выпученные глаза. Песни, навсегда застрявшие в горле.

Когда-то бывало так: кто хотел посоветоваться с нами, перерезал глотку овце, корове или свинье и давал крови стечь в яму. Мы чуяли запах и слетались к яме, как мухи на труп. Мы тысячами толпились вокруг этой ямы, щебеча и трепыхаясь, точно смерч опрокинул гигантскую корзину для бумаг, а какой-нибудь доморощенный герой отгонял нас мечом, пока не явится тот, с кем он хотел говорить. И получал пару-тройку невнятных пророчеств: на невнятицу мы были мастера. К чему выкладывать все как на духу? Лучше пусть приходит еще и еще, с новыми овцами, коровами, свиньями, ну и так далее.
Отвесив герою должную меру слов, мы все получали доступ к вожделенной яме, и не стану утверждать, что за столом вели себя прилично. Нет, конечно.