…ибо что такое наши дети, как не чудовищные карикатуры на нас, жалкий субститут наших нереализованных желаний? Для человека, который, как я, знает иные утехи в жизни, они достойны интереса лишь тогда, когда, наконец, уходят и становятся кем-то, а не только сыновьями и дочерьми. Я не люблю их, никогда не любил, и мне за это ничуть не совестно.

Как можно до такой степени изменить самому себе? Что за порча, разъедающая глубже, чем власть, заставляет нас отрекаться от самого очевидного удовольствия, хулить то, что мы все любили, так чудовищно извращать собственный вкус?

Равнодушие страшнее ненависти; я пришла из небытия и в небытие вернулась.

В свежих овощах с майонезом есть что-то в высшей степени сексуальное. Это проникновение твердого в мягкое...

Никто никогда меня не разубедит: в свежих овощах с майонезом есть что-то в высшей степени сексуальное.Это проникновение твердого в нежное...Здесь нет, как в большинстве кулинарных процессов химии, а силу которой каждый продукт отчасти утрачивает свою природу, чтобы соединится с другим и, подобно хлебу и маслу,стать в осмосе новой чудесной субстанцией. Нет, и майонез, и овощи не изменяются, они остаются самими собой, просто им, как в любовном акте, хорошо вместе.

Что возникает, когда сойдутся лицом к лицу тот, кто уходит от мира, и тот, кто его завоевывает, — преемственность или отречение?

знаться с гением гастрономии было счастье, иметь любовника, каких мало, — блаженство, и при этом я осталась свободной женщиной, гордой женщиной…

Его девиз можно было бы сформулировать так: «Сначала съем, разберусь потом»

Хлеб «самодостаточен» потому, что он многолик, не по разнообразию сортов, но по самой своей сути, ибо хлеб есть изобилие, хлеб есть множество, хлеб есть микрокосм.

Страшные подарочки, если вдуматься, ибо что такое наши дети, как не чудовищные карикатуры на нас, жалкий субститут наших нереализованных желаний?

С хлебом, как и со всем на свете, важен только первый контакт.

Есть или не есть, жить или не жить - дело не в этом, главное - знать зачем.

Кулинар и критик, как тряпка с полотенцем, дополняют друг друга, не чураются общения, работают вместе, но, в сущности, друг друга не жалуют.

Порой я даже думал, что непревзойдённой стряпухой ее делают как раз недалекий ум и необразованность, ибо вся энергия, не питающая душу, уходит в пищу телесную.

Так что же предпочесть? Прожить свою мелкую, жалкую жизнь образцового homo sapiens, без цели, без соли, лишь потому, что силенок не хватило замахнуться повыше? Или, чувствуя себя почти взломщиком, наслаждаться до бесконечности восторгами ближнего своего, того, кто знает, чего хочет, кто уже начал свой крестовый поход, кто видит впереди цель и тем самым приближается к бессмертию?

Слова-ларцы, в них складывают отринутую действительность, и они превращают ее в мгновения-перлы; слова-чародеи, они преображают лик повседневности, жалуя ее правом стать незабываемой, занять место в библиотеке воспоминаний.

Что возникает, когда сойдутся лицом к лицу тот, кто уходит от мира, и тот, кто его завоёвывает, - преемственность или отречение? Тайна сия велика есть…

Совершенство – это возвращение.

...Жак - он всё делал с расстановкой. Не спешил, но и медлительным не казался. Каждый его жест был своевременен. (При приготовлении еды)