Смерть в Риме. Голуби в траве

Мы рвемся к знанию, даже если оно делает нас несчастными.

Верующие опускались на колени. В помещении с высоким сводом они напоминали скорбящих мышей.

В толчее никогда не знаешь, кто швырнул камень первым. Тот, кто швыряет камень первым, сам не знает, зачем он это делает, если только ему за это не заплатили. Но кто-то всегда швыряет первый камень.

Наивность политической пропаганды всегда смешила Филиппа. Он смеялся над ней, понимая, что это может стоить ему жизни. Ну а остальные прохожие на улице? Почему они не смеются? Неужели у них пропала охота смеяться? Или же в отличие от Филиппа у них нет на это времени? Они и не догадываются, как жалок корм, который им подбрасывают, и как задешево их хотят купить.

Тяжек и беспокоен сон. Германия живет под напряжением, восточный мир, западный мир, разломленный мир, две половины мира, враждебные и чуждые. Германия живет на стыке, на изломе, время дорого, оно — лишь промежуток, короткий промежуток, мимолетный, секунда, чтобы перевести дух, передышка на проклятом поле сражения.

Известия не греют. Напряженная ситуация, конфликт, обострение, опасность. В небе гудят самолеты. Сирены пока молчат. Ржавеет их жестяной зев. Бомбоубежища взорваны; бомбоубежища восстанавливаются. Смерть развлекается на военных учениях.

Размышления — это зыбучие пески, опасная запретная зона. Думают литераторы. Думают культуртрегеры. Думают евреи. Острее всех мыслит пистолет.

«Окончив дневные труды, великие люди предаются музыке для восстановления души».

Эмилия стояла в баре старой проститутки. Она хотела пойти домой. Хотела вернуться домой трезвой. Когда она приходит пьяной, Филипп ругается, а иногда даже плачет. За последнее время Филипп стал каким-то истеричным.

"Когда человек молчит, с ним трудно спорить"

Ведь и священники глупы, упрямы и своенравны. Они ссылаются на бога, чтобы властвовать.

Может быть, непонимающие освищут вас. Но никогда не давайте сбить себя с пути, не подделывайтесь под чужие вкусы. Пусть публика разочаруется.

Когда человек молчит, с ним трудно спорить...

Если неверующий сомневается в своем неверии, это по меньшей мере так же страшно, как и сомнения верующего.

Бить других начинают только с отчаяния.

"Она очаровательна, но вовсе не это сводит меня с ума, и не её я хочу, я хочу другую страну, хочу простора, бескрайней дали, хочу иных горизонтов, я хочу юности, хочу юной страны, хочу будущего, беззаботности, хочу непостоянства, ветра хочу я, и так как я хочу лишь этого и ничего другого, то всё другое преступно."

"Мессалина, его жена, похотливая кобыла, - так её называли в барах. Александр любил свою жену; его супружеская жизнь казалась прекрасной, когда он думал о своей любви к Мессалине. Она спала, лицо её опухшее, тушь на глазах размазана, веки будто после побоев, кожа в крупных порах, с отливом, как у легкового извозчика. Истощенное от запоя лицо. Незаурядная личность! Александр преклонялся перед ней."

"А потом он спросил, неужели я знаю любовь только как разврат.

• Нет, - ответил я. - Я не знаю, что назвать развратом".