V.

Дети всегда рождаются по чистой случайности – в результате ряда совпадений. Матери смыкают ряды и творят мифическую мистерию о материнстве. Это не более чем компенсация за неспособность примириться с истиной. А истина состоит в том, что они не понимают, что же на самом деле происходит внутри них – физическое развитие чуждого им существа, которое в какой-то момент обретает душу. Они одержимы. Можно сказать иначе: те же силы, что определяют траекторию падения бомбы, вызывают гибель звезд, ветры и водяные смерчи, без ведома самой женщины концентрируются на некой точке за лобковой костью, чтобы произошла еще одна великая случайность. Это и пугает женщин до смерти. Такое кого угодно испугает.

Живя, как он живет почти всегда, в мире метафоры, поэт неизменно остро сознает, что у метафоры нет ценности за пределами ее функции; что она - прием, уловка. Поэтому пока другие могут считать законы физики законодательством, а Бога - разновидностью человека с бородой, измеряемой световыми годами, обутого в сандалии туманностей, порода Фаусто остается наедине с задачей жить во вселенной вещей, которые просто есть, и обертывать эту внутренне присущую бессмысленность уютной и благочестивой метафорой, дабы "практичная" половина человечества и дальше существовала в Великой Лжи, уверенная, что их машины, обиталища, улицы и климат разделяют те же человеческие мотивы, личные черты и припадки своеволия, что и они сами.
Поэты занимаются таким веками. Это единственная польза, которую они приносят обществу: и если все до единого поэты исчезнут в одночасье, общество проживет не дольше мгновенных воспоминаний и мертвых книг с их стихами.
Такова "роль" поэта, этот XX век. Лгать.

Как раздвинутые ноги манят распутника, как стаи перелетных птиц притягивают взор орнитолога, как рабочая часть инструмента приковывает внимание слесаря, так буква V влекла за собой молодого Стенсила. <....> он ... осознавал, что и на самом деле одержим все той же наивной погоней за V., призрачно-сладострастной тварью, которую он преследовал, как зайца, как лань или оленя, преследовал, как некую непристойную, причудливую и запретную форму чувственного наслаждения, и шутоподобный Стенсил с нелепым видом гнался за ней, звеня колокольчиками и размахивая игрушечным пастушьим посохом. Развлекая тем самым только самого себя и больше никого.

Матери смыкают ряды и творят вымышленную тайну касаемо материнства. Это лишь способ компенсировать за неспособность жить с истиной. А истина – они не понимают, что творится у них внутри; что это – механическая и чуждая опухоль, которая в некий момент обретает душу. Они одержимы. Либо: те же силы, что диктуют траекторию бомбы, кончины звезд, ветер и водяной смерч, сосредоточились где-то внутри тазовых границ без их согласия, дабы сотворить еще один могучий несчастный случай. Это пугает их до смерти. Тут кто хочешь испугается.

Времени час ночи, поднялся ветер, да и что-то причудливое произошло; словно бы всем в городе, одновременно, опротивели какие бы то ни было новости; ибо сквозь скверик продувало тысячами газетные страницы на их маршруте через весь город, и они слепыми летучими мышами тыкались в деревья, путались в ногах у Руйни и Рахили, а также бродяги, спавшего через дорожку. На Шеридан-скуэр вроде как ожили миллионы непрочтенных и ненужных слов; а двое на скамейке плели собственные словеса, ничего не замечая, между собой.