V.

Как, рассуждается: как человеку записать свою жизнь, если он не уверен поистине в часе собственной кончины? Горестный вопрос. Кому ведомо, какие Геракловы подвиги поэтики написаны ему на роду, быть может, за те два десятка лет между преждевременной апологией и кончиной? Достижения столь великие, что отменят воздействие и самой апологии. А если, напротив, ничто не свершено за двадцать или тридцать лет застоя – до чего отвратительна молодому человеку разрядка напряжения!

Факты – история, а истории бывают только у людей. Факты вызывают эмоциональную реакцию, а ее нам никогда не являла ни одна инертная комната.

Факты – история, а истории бывают только у людей.

Нужен, к несчастью, всего-то письменный стол да письменный прибор, чтобы любая комната стала исповедальней. Деянья, совершенные нами, могут оказаться здесь и ни при чем – или расположения духа, в какие мы порой впадаем. Дело может быть лишь в том, что комната – куб – не обладает собственными силами убеждения. Комната просто есть. Занять ее и найти в ней метафору памяти – наша вина.

Нужен, к несчастью, всего-то письменный стол да письменный прибор, чтобы любая комната стала исповедальней.

– Женщина хочет себя чувствовать женщиной, – тяжело сопя, – вот и все. Ей хочется, чтоб ее брали, проникали в нее, овладевали силком. Но более того она желает окутать мужчину собой.

Оба напились и потели. Они поборолись, спотыкуче и неумело, стараясь драться, как на экране в вестернах. Невероятно, сколько драчунов-любителей верит, будто киношная потасовка в салуне – единственная приемлемая модель для подражания.

...первоначальный грех рано или поздно влечет за собой воздаяние.

Секретарша, стройная девушка, на вид вся тугая – тугие белье, чулки, связки, сухожилия, рот, истинно заводная женщина...

Улыбаясь и приветливо помахивая всем в ее стране, она изящно прощелкала к своему столу. Профан расслышал тихий шорох ее ляжек, поцеловавшихся в нейлоне. Ой, ой, подумал он, поглядите-ка, что́ у меня, похоже, опять начинается. А ну лежать, сволочь.

Ты безработная, я безработный, вот у нас тут обоих нет работы, давай перепихнемся.

Есть такие ночи, – задумчиво произнес он, – ночи одинокие, когда я думаю, что все мы – обезьяны в цирке, передразниваем манеры людей. Быть может, это все – пародия и человечеству мы способны принести лишь одно – пародию свободы, достоинства. Но такого не может быть. Или же я жил…

...не правда ли, что мы всю свою жизнь тратим на поиски чего-то ценного, какой-то истины, чтобы поведать ее сыну, передать ему ее с любовью?

– Идеи им так внове. Как только одна им достанется, они тут же хотят оставить ее себе, ибо смутно чуют, что она чем-то ценна.

Не обеспокоиться о шифровании – дерзкий жест истинного игрока.

Что же это за мир, в котором не найдется хотя бы одного человека, к которому можно обратиться в опасности?

Что это за эпоха, когда человек становится чьим-нибудь врагом, лишь если повернется спиной?

...нас мучит великая временна́я ностальгия по тому десятилетию, в котором мы родились.

...у него возникало желание, время от времени, быть жестоким и тут же сожалеть так, чтоб его переполняло, текло из глаз и дыр в ботинках, разливаясь одной огромной лужей человеческой жалости на улице, куда проливают все, от пива до крови, но сострадания на ней очень мало.