Осень патриарха

...Ему довелось видеть, как некоему человеку пришлось вешаться на верёвке, которой уже воспользовался когда-то другой самоубийца... и, когда тот человек повесился, веревка сразу же оборвалась, потому что была гнилая...

Родина - самая прекрасная выдумка, мать!

Единственный достойный документ, могущий удостоверить личность свергнутого президента,-это свидетельство о его смерти.

... тверждали, что он стал мусульманином, что он умер от пелагры в Сенегале и был похоронен в трех могилах одновременно, в трех разных городах мира, хотя на самом деле он вообще не был похоронен, ибо земля его не принимала ни в одну из могил и до конца света он должен был странствовать от могилы к могиле, – такая ему выпала кара Господня за кривые дороги всех его начинаний, потому что этот человек был мошенником, мой генерал, более презренным, чем презренный металл.

" О январская луна! Взгляни: у твоего окна моя печаль стоит на эшафоте!"

Жизнь трудна и быстротечна, но другой нет.

... моря, подобно котам, всегда возвращаются.

Те времена запомнились кордонами, которые перегораживали улицы еще до рассвета, затем армия заставляла людей наглухо закрывать окна и балконы, разгоняла ударами прикладов рыночную толпу, дабы никто не мог видеть, как появляется и стремительно уносится блестящий бронированный лимузин с золотыми ручками на дверцах.

Наш любимый генерал всю отчизну обмарал;
удружил так удружил - головою наложил,
а новейшие законы задним местом изложил!

Он никогда не знал отца, как многие другие самые выдающиеся деспоты, а знал одну-единственную свою родительницу, свою матушку Бендисьон Альварадо.

Нет, сеньор, это не портативный унитаз, не ночной горшок, - это амфора, её подняли со дна морского.

Лучше жить среди коров, чем среди людей, готовых допустить, чтобы человек умер без достоинтсва

... меткий удар смерти с корнем вырвал его из жизни, он летел в темном шелесте последних ледяных листьев своей осени к покрытой мраком родине истинного забвения, вцепившись от страха в гнилые лохмотья балахона смерти, чуждый гулу неистовых толп, которые, узнав о его смерти, радостно ринулись на улицы, распевая песни, и на веки вечные чуждый музыке избавления, праздничным фейерверкам и колоколам, возвестившим миру благую весть о том, что неисчислимое время вечности наконец подошло к концу.

Так вошла в его жизнь эта женщина, о которой он помнил до тех пор, пока последние его тоскливые мысли не исчезли в провалах памяти; и уже теряя память, он воскрешал ее образ на узенькой полоске бумаги, записывая: "Летисия Насарено моей души гляди что стало со мной без тебя".

Отчаяние охватывало его тем сильнее, чем старательнее обдумывал он шаги, способные предотвратить беду, все его заклинания от беды делали ее все более неизбежной; каждый день приближал ту ужасную среду его жизни, когда он, обессилев от вечного страха и волнения за судьбу Летисии, наконец, с жутким спокойствием подумал: «Будь что будет, черт подери! И чем скорее, тем лучше».

и подумал, что нет для человека наказания более унизительного и в то же время более справедливого, чем измена собственной сущности, одряхление собственного тела и памяти

«Мать моя Бендисьон Альварадо как это женщины умудряются мгновенно решать как им следует себя вести как они черт подери умудряются быть мужчинами!»

…меткий удар смерти с корнем вырвал его из жизни, он летел в темном шелесте последних ледяных листьев своей осени к покрытой мраком родине истинного забвения, вцепившись от страха в гнилые лохмотья балахона смерти, чуждый гулу неистовых толп, которые, узнав о его смерти, радостно ринулись на улицы, распевая песни, и на веки вечные чуждый музыке избавления, праздничным фейерверкам и колоколам, возвестившим миру благую весть о том, что неисчислимое время вечности наконец подошло к концу.