Язык есть Бог

есмотря на поражение протестного движения в декабре 1980 года, развитие событий показало, что коммунистическая система уязвима, по крайней мере в Польше. Что же до Советского Союза, то подобных надежд или иллюзий не существовало. Когда через год после митинга в поддержку «Солидарности» в Нью-Йорке Бродскому задали вопрос, верит ли он в возможность политических перемен в СССР, он ответил отрицательно. Истории известно, объяснил он, лишь ограниченное число вариантов. И чем больше страна, тем меньше вариантов. Поэтому в России не могут произойти качественные перемены. Какие могут быть варианты в России? — спрашивает он и отвечает сам: «Удельного княжества или империи, объединенной троном или политбюро». Некоторые империи основаны на «коалиции различных сегментов общества», другие — на «полной унификации общества, — то есть то, с чем мы имеем дело на сегодняшний день». Что бы ни последовало, оно будет повторением, реставрацией «политического и, если угодно, нравственного климата николаевской России».

Что касается взгляда на действительность, то Бродский утверждал, что он на всю жизнь остался таким, каким был в детстве:

Я помню себя в возрасте четырех лет, сидящим на крыльце дома в сельской местности, в зеленых резиновых сапогах, глядя искоса, глядя несколько вкось длинной, грязной улицы, размытой дождем. И постольку, поскольку мне известно, я все еще на том же самом крыльце, в тех же самых резиновых сапогах. Это не легкий жанр, то, что я говорю, это так оно и есть. Я думаю, что каким я был тогда, я таким и остался. Мне все немножко интересно, но на все это я смотрю немножко издали, то есть немножко так искоса, да?

Мальчик на крыльце, боготворящий язык; русский Оден.

Бродского и его сверстников прежде всего привлекала в Ахматовой ее личность, ее манера вести себя, говорить, смотреть на мир, относиться к людям. Все это произвело глубокое впечатление на молодого советского человека, привыкшего, по словам самого Бродского, иметь дело с людьми «другой категории». Ахматова была человеком иной эпохи, шкала ценностей у нее была иная, не советская, и она продолжала сохранять в своей жизни эту как бы уже отодвинутую временем в сторону шкалу. Ее биография и литературная судьба были тяжелыми. Удачей было уже то, что она смогла физически уцелеть. «…Главным было не то, что она умна, — объяснял Бродский, — главное было другое, что она умела прощать».

Через шесть дней после посещения ОВИРа Бродскому по телефону сообщили о том, что его ходатайство об эмиграции удовлетворено. Разумеется, это являлось чистой формальностью, так как все было предрешено, но власть хотела сохранить видимость законности. Поэт Александр Кушнер был у Бродского, когда раздался звонок. Он навсегда запомнил, как, положив трубку, Бродский закрыл лицо руками. На оттиске стихов, напечатанных на Западе, который он в тот же день подарил Кушнеру, он написал: «Дорогому Александру от симпатичного Иосифа в хорошем месте в нехорошее время».

Во время процесса мать с отцом сидели на первой скамейке, на крайних местах у дверей. «На них было невыносимо больно смотреть, — вспоминает Гордин, — они не отрывали глаз от двери, она должна была отвориться и впустить их сына». Сейчас, во время суда, они стали понимать, что он — значительный поэт. «Александр Иванович поверил в талант Иосифа на суде, когда услышал отзывы Ахматовой и Маршака, — рассказала мне Татьяна Никольская, близкий друг Бродского. — Поднимал большой палец и улыбался от гордости. Видела сама».

<Америка> Это страна сугубого индивидуализма. Когда ты здесь, у тебя никаких шансов свалить ничего ни на кого нет. Что вы можете сказать? Что я — иностранец, и так далее, и так далее? Здесь, между прочим, никого не интересует — иностранец ты или нет. Все иностранцы. И поэтому совершенно никаких… то есть спрятаться от себя некуда. Некоторые этого боятся. Для многих это страшно — столкновение с самим собой. Это как Ницше говорил: когда человек остаётся сам по себе, он остается со своей свиньёй. Меня это, в общем, более или менее устраивает, хотя это, конечно, страшно.

На групповой фотографии, где собраны почти две сотни нобелевских лауреатов (в связи с девяностолетием премии в 1991 году), Иосифа нет. Он был не в состоянии ждать, пока все соберутся, и вышел покурить.

Проблемы с биографиями Бродского в том, что всегда это какой-то другой Бродский. Не тот, что был в предыдущих воспоминаниях. Но каждый из них вызывает холодок восторга. Горячий восторг - это вообще не про него. Только холодный. Только независимость и автономность. Только совершенство языка, как средство выжить. Эмоции сами по себе довольно бессмысленная вещь, а русский эмоциональный литературный язык не дает простора мысли, как это делает английский.
А вы знали, что Бродский был влюблен в английский язык? При том, что стихи его на английском служили неиссякаемым источником язвительности критиков, вероятно справедливой.
Поэтому факты, голые факты.
Писать хорошо, стало его нравственным долгом.
Измена Басмановой была ему важнее, чем тюрьма и психушка, весь в переживаниях он почти не замечал происходящего.
Первым потрясением на Западе стало то, что Оден - гомосексуалист. Боготворимый Оден! Гомосексуалист! Лишь с годами, пообтесавшись в богемной американской тусовке, Бродский смог говорить, что все это "неважно".
Он поставил себе задачу писать по-английски. Но... Все критики в один голос замечали, что он лишен слуха к английским словам, не понимает их истинного звучания... в стихах. Проза, эссе на английском блистательны.
Переводчиков он изводил - должны были быть сохранены стиль, размер, форма и желательно фонетическое звучание. Хоть тресни. В борьбе с переводчиками использовал чаще кнут, чем пряник. Нет. Один кнут. Не желал слышать, что рифма в западной поэзии не используется вот уже лет шестьдесят и может придавать комическое звучание стихам.
Ненавидел многое. Пение стихов под музыку, коммунизм, французов и хохлов. И православную церковь (ну, ладно, будем считать "весьма холодно относился"). Гордился своей нетолерантностью.
Считал себя самым еврейским евреем из всех евреев, но русским писателем.
Был груб с посторонними людьми. Своих знакомых поражал смесью нежности и грубости. Судя по некоторым намекам грубость была оскорбительной.
Не умел выступать - потел, торопился, говорил крайне неразборчиво.
В незнакомой обстановке так нервничал, что становился невыносим для окружающих.
Не мог бросить курить. Вообще избегал всяческих решений.
К свои был щедр до предела. На помощь, деньги и рекомендации. А вот роману Аксенова "Ожог", который посчитал плохо написанным, отказался дать рекомендацию. И в следующем романе Аксенов написал на него карикатуру, изобразив Бродского карьеристом, который еще живя в Союзе, готовил себе карьеру на Западе (знакомая мысль вообще-то, я думала это Пелевин придумал. Ан нет, Аксенов)
Любил разговаривать по-кошачьи - мяукал, мурчал, царапался и облизывался. Заражал этой манерой даже своих редакторов.
Считал, что английский язык дал большее количество шедевральных романов, чем русский. Потому, что английский язык выражает мысль без примеси эмоций, а русский язык создал утешительную литературу. русской литературе нужна не правда, а сказка, утешение, сон золотой.

Вывод - Бродский куда более свободен, чем мы (до сих пор) можем понять и принять.
Читать Бродского. Учиться быть свободными

«Смотри на себя не сравнительно с остальными, а обособляясь, — писал он летом 1965 года Якову Гордину из ссылки. — Обособляйся и позволяй себе все, что угодно. Если ты озлоблен, то не скрывай этого, пусть оно грубо; если весел — тоже, пусть оно и банально. Помни, что твоя жизнь — это твоя жизнь. Ничьи — пусть самые высокие — правила тебе не закон. Это не твои правила. В лучшем случае они похожи на твои. Будь независим. Независимость — лучшее качество на всех языках. Пусть это приведет тебя к поражению (глупое слово) — это будет только твое поражение. Ты сам сведешь с собой счеты; а то приходится сводить счеты фиг знает с кем»