Сад радостей земных

Это просто несправедливо – ее так мучительно к нему тянет, все внутри ноет от тоски по нему, а он нипочем не принимает ее всерьез… просто дико – чего он упирается, ведь другие преспокойно идут на все это: женятся, заводят детей, семью, обзаводятся хозяйством. Так уж положено, этому покорялись мужчины и поноровистей, чем Лаури, к примеру ее отец. Но они покорялись, не зная, что можно этого избежать. Беда в том, что Лаури уж слишком много знает – и ничего не знает по-настоящему. Он внимательно смотрит под ноги – куда шагнуть. Смотрит, на что наткнулись его руки. Совсем не так, как другие, кого видела Клара в своей жизни, как ее отец и другие мужчины вроде него, – те всегда дико озирались по сторонам, гадали, откуда что на них нагрянет. И не понимали, что следить надо за собой.

Ее обучили разным карточным играм. Ревир всегда выигрывал, но не торжествовал победу, а словно бы чувствовал себя виноватым. Клара вечно ошибалась, она никак не могла запомнить все правила. Карты – глупость, считала она, но ведь мужчины играют, стало быть, для них в этом есть какой-то смысл. И, уставясь в карты, которые ей только что сдали, силясь разобраться в мастях, она понимала: на это у нее ума не хватает. Есть для нее какой-то предел, дальше которого не сдвинешься, точно собака на цепи. Ревир с Джудом ухитряются соображать, не прерывая разговора, и подбирают именно те карты, какие нужно, а Кларе приходится каждую секунду напрягать все силы. У нее даже капельки пота выступали на лбу, стыдно быть такой дурехой! Она не выкладывала свои комбинации – это было бы все равно что выставить напоказ собственные мозги, тогда мужчины сразу увидят, до чего она тупая.

Он поездом едет, летит самолетом повсюду по белому свету…
Она набиралась терпенья у малыша (он ведь не спешит расти), у вечно сонливой кошки, у дней, что неспешно переходят в ночи, и у времен года, которые так размеренно, неотвратимо сменяют друг друга, и сама ощущала, что погружается в какую-то бездонную глубь, где не то чтобы охватывает совершенное бездумье, но все чувства, все волнения любви и ненависти сплавляются в одну упрямую силу. Вспоминалась ярость, которая горела в отце, но ни разу не обратилась на что-либо понятное и осмысленное, вспоминалась неутолимая тревога, что снедала Лаури, гнала его с места на место, не давала роздыха и покоя…
Этот странный душевный голод терзает только мужчин, ее он не касается. Она их не понимает.