Possession

Более всего мне по сердцу белые розы – они ещё не распустились – и проживут здесь, меня услаждая, несколько десятилетий своей цветочной жизни, равных нескольким дням из эпохи моего затянувшегося, нетерпеливого ожидания. Цвет их, знаете ли, не прост, хоть и кажется поначалу таковым. В нём отчётливо присутствуют снежная белизна, сливки и слоновая кость. Но в сердце своём они ещё зелены – от собственной новизны, и от надежды, и от чуткого движенья в них прохладной растительной крови, которая обернётся легчайшим их румянцем, когда они распахнут свои лепестки. (Известно ли Вам, что старинные мастера, чтоб придать роскошной коже женщин на своих полотнах оттенок слоновой кости, писали её по зелёной основе, – странный и восхитительный оптический парадокс!)

Я совершенно не в силах передать на бумаге рассказов Годэ. Батюшка время от времени просил её сказывать ему и пытался записывать всё verbatim, дословно, сохраняя ритм и музыку её речи, ничего не пропуская и ничего не добавляя от себя. Но как бы он ни тщился изобразить всё доподлинно, жизнь покидает её слова в тот же миг, когда они оказываются запечатлёнными на бумаге. Однажды после такого опыта он заметил, что теперь понимает, отчего древние друиды полагали: слово произнесённое – дыхание жизни, тогда как письмо – форма смерти.

Ей очень хочется повидать наши Стоячие Камни, камни находятся довольно далеко, нужно долго ехать вдоль побережья, – я обещала свозить её туда. Я рассказала ей, что и поныне наши деревенские девушки, справляя приход весны, танцуют вокруг какого-нибудь из этих менгиров, одетые в белые одежды. Они движутся двумя кругами, одни посолонь, другие против солнца, и если какая ослабнет, устанет и упадёт или нечаянно коснётся камня, то все остальные сразу безжалостно начинают бить и пинать её, набрасываются на неё, будто стая чаек на чужую птицу или на собственную ослабшую сестру. Батюшка говорит, что этот обряд – остаток ещё более древнего, возможно друидического, обряда жертвоприношения и что павшая наземь – своего рода козёл отпущения. Камень, сообщил мне батюшка однажды, олицетворяет мужское фаллическое начало; деревенские женщины ходят к нему тёмной ночью, обнимают его и умащивают некими составами (Годэ знает, какими, а мы с отцом – нет) и молятся ему, чтобы сыновья их были сильными или чтоб их мужья благополучно воротились из плаванья. Батюшка сказал также, что шпиль церкви – по сути, всё тот же древний камень, лишь принявший иную форму, не гранитный истукан, а сланцевый – и что женщины, словно белые несушки, сбиваются в стайку под этим новоявленным символом так, как когда-то плясали вокруг старого. Мне не очень понравились эти речи, и я не сразу решилась передать их Кристабель, чтоб не оскорбить её веру. Но у ней такой сильный, глубокий ум… я не вытерпела и рассказала; она рассмеялась и промолвила, что отец прав: Церковь действительно благополучно усвоила, поглотила и частично победила старых языческих богов. Так, прекрасно известно, что многие нынешние местные святые – это прежние genii loci, сверхъестественные существа, обитавшие в дереве или в источнике.
А ещё она сказала: «Девушка, павшая в танце, – это падшая женщина, побиваемая каменьями».
«Почему каменьями, – удивилась было я, – её просто бьют руками, пинают ногами, и не до смерти…»
«Здешние люди – не самые жестокие».

Он смотрел на её талию, на то самое узкое место, от которого фалдами ниспадала юбка. И он вспомнил её всю, нагую, и как его руки эту талию обнимали. И сейчас же в мгновенном озарении увидал её в образе стеклянных песочных часов, заключающих в себе время, словно струйку песка или каменной пыли, мельчайших частиц бытия, всего бывшего и будущего. В ней теперь поселилось всё его время: в этом тонком округлом русле, нежно-яростно стеснясь вместе, – его прошлое и грядущее!.. Ему вспомнился странный языковой факт: «талия» по-итальянски будет «vita», так же как «жизнь», – и, наверное, это как-то связано с тем, что именно на талии находится пуп, остаток пуповины, отсеченье которой и наделяет нас отдельной жизнью, той самой пуповины, которую бедняга Филип Госс полагал неким даром Творца Адаму, в коем даре – мистический знак вечного существования прошедшего и будущего во всяком настоящем. И ещё почему-то подумалось о фее Мелюзине, этой женщине jusqu’au nombril, sino alla vita, usque ad umbilicum – то есть до талии; вот средостение жизни моей, здесь, под сенью утёса, в этом времени, в ней, в том её узком месте, где конец моих желаний.

* Игра слов:
jusqu’au nombril - (франц.) до пупка, глубоко (о вырезе на платье).
sino alla vita, usque ad umbilicum - позволь всей жизни, до конца.
(umbilicus - в прямом значении - "пупок",
в переносном:
• «середина, средоточие, центр». Отсюда и dies ad umbilicum mortuus est — «день уже наполовину кончился» (пупок — это своего рода «середина тела»).
• «шишка» (то есть выступающая наружу головка палки, вокруг которой наматывался книжный свиток). Отсюда и обороты librum usque ad umbilicum revolvere — «прочесть книгу до конца» (понятно, что классические древние книги представляли собой свитки); aliquid ad umbilicum adducere — «довести что-либо до конца».)