Моя сім'я та інші звірі

Бутылочка, до краев наполненная маслом, светилась, как бледный янтарь. Внутри нее, в самой середине, был заключен маленький шоколадно-коричневый скорпион с хвостом, загнутым на спину наподобие турецкой сабли. Скорпион был мертв, он задохнулся в своей вязкой могиле. Вокруг его трупика в золотистом масле образовалось легкое, как дымка, мутное облако.

• Вот, видишь? - сказал Яни. - Это яд. Он весь был наполнен ядом.

• Разве ты не знаешь, маленький лорд? - спросил он весело. - Ты ведь целыми днями ползаешь за ними на животе. Ну ладно, я тебе скажу. Кто знает - может, это тебе пригодится. Сперва надо поймать скорпиона, живого скорпиона. Лови его осторожно, как перышко в воздухе. Потом положи живого - запомни, живого - в бутылку с маслом. Дай маслу закипеть, пусть он там издохнет, и пусть свежее масло пропитается ядом. А потом, если кто-нибудь из его собратьев вдруг ужалит тебя (да спасет тебя от этого святой Спиридион), потри ужаленное место этим маслом, и тогда оно не станет болеть, жало тебе будет нипочем, все равно что укол булавки.

He loaded the weapon, dropping pellets all over the carpet in his frantic haste. Then he crouched and crept back to the window, where, half concealed by the curtain, he peered out eagerly. Then he raised the gun, took careful aim at something, and fired. When he turned round, slowly and sadly shaking his head, and laid the gun aside, I was surprised to see tears in his eyes. He drew a yard or so of silk handkerchief out of his breast pocket and blew his nose violently.

'Ah, ah, ah,' he intoned, shaking his head dolefully, 'ze poor lizzie fellow. Buz we musz work... please to continuez wiz your reading, mon ami.'

For the rest of the morning I toyed with the exciting idea that the consul had committed a murder before my very eyes, or, at least, that he was carrying out a blood feud with some neighbouring householder. But when, after the fourth morning, the consul was still firing periodically out of his window, I decided that my explanation could not be the right one, unless it was an exceptionally large family he was feuding with, and a family, moreover, who were apparently incapable of firing back. It was a week before I found out the reason for the consul's incessant fusillade, and the reason was cats. In the Jewish quarter, as in other parts of the town, the cats were allowed to breed unchecked. There were literally hundreds of them. They belonged to no one and were uncared for, so that most of them were in a frightful state, covered with sores, their fur coming out in great bald patches, their legs bent with rickets, and all of them so thin that it was a wonder they were alive at all. The consul was a great cat-lover, and he possessed three large and well-fed Persians to prove it. But the sight of all these starving, sore-ridden felines stalking about on the roof-tops opposite his window was too much for his sensitive nature.

'I cannot feed zem all,' he explained to me, 'so I like to make zem happiness by zooting zem. Zey are bezzer so, buz iz makes me feel so zad.'

После купанья кожа моя покрылась шелковистой корочкой соли, и весь я стал сонным и вялым. Ленивым шагом плелись мы с Роджером от залива к дороге, и тут, почувствовав вдруг сильный голод, я начал соображать, как лучше всего добраться до ближайшего дома, где можно получить еду. Некоторое время я стоял в раздумье на дороге и взбивал ногой облака тонкой белой пыли. Если навестить Леонору, которая, несомненно, живет ближе всех, она даст мне инжиру и хлеба, но будет страшно надоедать разговорами о здоровье своей дочери. Ее дочь, сварливую, хриплоголосую женщину, косящую на один глаз, я совсем не любил, и поэтому ее здоровье меня не интересовало. Нет, к Леоноре я не пойду. Конечно, это ужасная жалость, потому что у Леоноры самый лучший инжир на многие мили вокруг, но не мог же я из-за черного инжира выносить бог знает что.

Мы рассматривали — в приятном молчании — порхавшего толстенького снегиря, как вдруг раздался громкий дребезжащий звук, заглушивший птичье щебетание. К моему удивлению, он шел откуда-то изнутри живота Кралевского.
— Бог ты мой! — ужаснулся он, обращая ко мне страдальческий взгляд. — Боже милостивый!
Вынув двумя пальцами из кармана часы, он нажал рычажок, и трезвон прекратился. Я был несколько разочарован тем, что у звука оказался такой банальный источник. Насколько бы привлекательней были уроки, думал я, если б у моего учителя временами раздавался звон внутри.

– Что с ним такое? – спросила мама, решительным шагом пересекая комнату.
– Он напился,– ответила Марго с отчаянием,– и я ничего не могу с ним поделать. Я заставляю его принять горькую соль, чтобы завтра ему не было плохо, а он отказывается. Спрятался под одеялами и говорит, что я хочу его отравить. Мама взяла из рук Марго стакан и подошла к кровати. – Ну, живее, Ларри, и не будем валять дурака,– отчеканила она.– Выпей это одним глотком.
Одеяла заколыхались, из их глубин вынырнула взъерошенная голова Ларри. Затуманенным взором он посмотрел на маму и сощурился, как бы что-то припоминая.
– Вы ужасная старая женщина… Я уверен, что видел вас где-то раньше,– произнес он и, прежде чем мама успела опомниться от этого замечания, заснул крепким сном.

- Вам, охотникам, всегда не хватает воображения, - сказал Ларри. - У меня на этот счет немало превосходных мыслей, вам бы только пользоваться ими. Но нет, вы отвергаете все, не задумываясь.

• Вот поедешь с нами в следующий раз, - предложил Лесли, - и покажешь, как это делается.
• Я вовсе не силач с волосатой грудью, - холодно заметил Ларри. - Я живу в мире идей, мое дело производить мысли, так сказать. Я предоставляю свой мозг в ваше распоряжение, создаю планы и замыслы, а уж вы, люди с мускулами, их реализуете.