Чайковский

Хотя, кое-кто любит именно за это или там в совокупности. В общем, сия биография не для трепетных поклонников, которые с неистовым придыханием молятся на иконы гениев и таскают веники из роз к монументам. Потому что петр ильич был живой человек. А живые люди, сами понимаете... так бывает, что ходютЪ по баням со всякими загадоШными целями, влюбляются в кучеров и лакеев с красивыми ручками и так далее, ндас.

Вот лично меня для начала поразило насколько чайковский был слезлив в своей повышенной чувствительности. Все эти рыдания, истерики, падучие и прочие кандибоберы. "Стеклянный ребенок", как назвала его гувернантка. Честно скажу, лично я не выдержала бы. Гений там и все такое, ага. Послушать музыку, пожалуйста. Он вообще мой любимый композитор среди нашенских. Но всякое стекло со слезами и сюсли-мюсли - увольте. Ибо потопчу нафиг эти сопливые эдельвейсы, и не будет никаких опер с балетами. Ну, так-то на него находились няньки и поклонники, так что музыка образовалась, все путем.

Вообще, есть у меня подозрение, что не такой уж чайковский был и хрустальный, ибо сквозь истерики явно так проглядывают черты искусного манипулятора и знатного приживала. Как он славно поездил на щедростях н. мекк - это просто любо-дорого посмотреть. И помимо нее кормился от царских подарков и не только. А пожить любил красиво: обожал заграничное проживание, хоть и стонал, что сильно скучает по родине, покупал наряды, кутил с друзьями, давал дареную денежку всяким мальчикам: спонсировал за таланты и за красивые ручки. У них это походу было семейное. Братец его, модест, тоже считал, что деньги воспитанника, как бы его. Когда я читала незамутненную братскую переписку о неблагодарном сопляке, не желавшим считать, что его деньги - это деньги м. чайковского и их друзей-приятелей, то просто хохотала. Надо же, блин.

Еще чайковский сильно любил, чтобы мужские ручки были красивые. Ежели они образовывались не красивыми, то любовь к объекту тут же сдувалась на 50%, не меньше. И каждый херувим лет в 17-18 тоже сильно дурнел в его глазах. Это, конечно, без комментариев. Короче, все серьезно было, причем, исключительно. И кобелировал петр ильич знатно, что кажется просто удивительным при якобы его хрустальности. То есть очень даже подозрительно. И, ой, как страдал по своему слуге алеше, когда того призвали в армию. Настолько серьезно у них было, что никакие жены, и любовники со стороны, и всякие платонические музы не стали помехами. Значит, жена слуги работала по хозяйству. От своей же композитор сбежал, ибо ей хотелось секса и денег. И если второе он худо-бедно мог обеспечить, то первое, сами понимаете. Причем, познанский жалеет его жену, мол, петр ильич проявил жестокость и ввел в обман. Но простите, какой обман, ежели даме сразу сказали, что ее не любят, а дама возопила, что все путем, я буду на вас молиться. А потом, значит, давай секс, петруша. Я не я буду, ежели не излечу тебя от греховного гомосексуализма. Но простите, кто тогда кого обманул-то? И опосля разрыва дама шантажировала, нервировала и требовала денег, не давая развод и приживая детей от любовников. Очень несчастная и бедная, короче.

И вот, казалось бы, а что там с музыкой? Так она из всего этого и рождалась. Потому что в стерильном вакууме не произрастает ничего. Но должна заметить, что платонические чувства, пожалуй, значили для петра ильича больше секса и красивых ручек. О чем он сам и писал в письмах любимым младшим братьям, которым духовно заменил умершую мать. Кстати, мать из него тоже получилась такая нежная и ути-пусишная, что, в принципе, не очень-то суровую меня слегонца корежило. Эти, блин, нежности и целования пяточек с животиками. Чертов девятнадцатый век. Хотя чайковские победили всех по части сентиментальности, пожалуй. Короче, платоническая любовь, желательно неразделенная и несчатливая, и эстетическое обожание значили для петра ильича много больше физических телодвижений. То есть даешь страдания, да побольше, побольше. Ну, и что-то в этом есть, пожалуй, лично в его случае и не только. На контрасте вообще хорошо получается творить.

Но в целом создалось впечатление, что как-то у него было маловато трудностей. Ну, критики лили деготь. Ну, жена доставала. Однако, полная материальная обеспеченность противопоказана творцу. Ибо он жиреет и позволяет себе хрустальные истерики. А ежели бы вкалывал аки моцарт, то еще неизвестно до каких высот сумел бы подняться. Впрочем, все равно петр ильич - мой любимый композитор среди нашенских.

Настоящая биография Петра Ильича Чайковского за авторством крупного учёного и несомненного знатока композитора Александра Познанского – это очень честное, откровенное, смелое (до невозможности) и, безусловно, скандалёзное произведение. Автор не побоялся затронуть темы, которые десятилетиями оставались под негласным запретом или искажались цензурой. Познанский открыто, но с большим тактом и опорой на документальные источники, обсуждает личную жизнь Чайковского, его гомосексуальность и связанные с этим внутренние конфликты. Однако автор использует тему гомосексуальности не как инструмент для дешёвой сенсации, а как ключ к пониманию сложнейшей психологии композитора и, что не менее важно, общества того времени.

Познанский совершает важный методологический поворот. Он рассматривает личную жизнь Чайковского не как изолированную аномалию, а как общий случай в контексте жизни высшего света, аристократии, артистических и военных кругов Российской империи. Через судьбу Петра Ильича автор анализирует целое социальное явление, показывая, что «тайная жизнь» была интегральной частью культурного ландшафта эпохи.

Автор приводит множество интересных и порой неожиданных примеров из жизни современников композитора — от высших чиновников и дворян до деятелей искусства, от крестьян до самого (прости, господи) генерал-губернатора Москвы. На основе этих документальных свидетельств Познанский реконструирует сложную систему негласных правил. Он доказывает, что общество того времени было гораздо более осведомлённым и, в определённом смысле, терпимым, чем принято считать в рамках позднейших представлений. Конфликт заключался не столько в самом факте предпочтений, сколько в необходимости соблюдения внешнего декорума — «общественного контракта» тишины.

Одной из главных заслуг Познанского является его работа по снятию демонизирующего флёра с этой темы. Он решительно переводит дискуссию из области патологии или «греховной исключительности» в плоскость объективного исторического и психологического анализа. Гомосексуальность Чайковского в книге перестает быть «чёрным пятном» или «роковым проклятием», становясь одной из множества красок в сложной палитре человеческой личности.

Проводя этот анализ, Познанский фактически даёт оценку тому, как коллективное сознание эпохи балансировало между юридической суровостью законов и фактическим либерализмом частной жизни. Это позволяет понять специфическое внутреннее напряжение Чайковского не как страх перед немедленным разоблачением, а как стремление сохранить свой хрупкий внутренний мир и социальное реноме в условиях системы, построенной на двойных стандартах.

Одной из сильных сторон книги является откровенность бытовых зарисовок. Познанский избегает сухого перечисления дат и фактов. Вместо этого он мастерски вплетает в повествование детали повседневной жизни: привычки, гастрономические пристрастия, финансовые проволочки, маршруты путешествий, сиюминутные встречи и знакомства (помимо многого другого). Эти штрихи позволяют почувствовать эффект присутствия, увидеть композитора не на пьедестале, а в его естественной среде.

Несмотря на документальную строгость, в книге нашлось место поэтичности и теплоте отдельных сцен частной жизни. Особенно пронзительно описаны моменты уединения Чайковского в имении Каменка, принадлежавшем семье его сестры, его любовь к природе, прогулкам и музыке. Эти лирические отступления создают необходимый баланс и напоминают о том, что за сложным и трагическим фасадом скрывалась тонкая, ранимая душа.

Центральным мотивом, пронизывающим всю биографию, является жизнь вопреки надрыву. Чайковский предстаёт человеком, постоянно борющимся с депрессией, тревожностью и внутренними демонами. Однако, вопреки этим тяжёлым состояниям, он продолжал творить, работать с невероятной интенсивностью. Эта идея стойкости духа перед лицом жизненных испытаний делает книгу во многом вдохновляющей.

Особого внимания заслуживает то, как в книге представлен творческий процесс Петра Ильича. Автор выбирает стратегию параллельного существования музыки и биографии, намеренно отказываясь от глубокого, формального музыковедческого анализа в пользу контекстуального описания.

Творчество показано в неразрывной связке с жизненными перипетиями. Познанский блестяще демонстрирует, как конкретные письма, встречи или дорожные впечатления кристаллизовались в партитуры. Мы видим не «разбор гармоний», а то, как музыка рождалась из быта, из нервного напряжения и тех самых «надрывов», о которых говорилось ранее.

Временами можно было поймать себя на ощущении, что автор описывает создание великих шедевров — будь то «Времена года», «Щелкунчик» или Шестая симфония — несколько отстраненно, почти вскользь. Однако это не недостаток, а сознательная позиция биографа. Познанский словно оставляет музыку «за кадром», признавая её самодостаточность и не желая загромождать живой портрет человека сухими теоретическими схемами. Творчество здесь — это пульсация, которая идёт рядом, иногда выходя на авансцену, а иногда скрываясь в тени повседневных забот композитора.

Такой подход позволяет избежать ложного пафоса. Музыка у Познанского — это не священный идол, а органичная функция организма Чайковского. Рассказывая о произведениях как бы между делом, вплетая их в канву переписки и финансовых отчётов, автор подчёркивает, что для самого Петра Ильича сочинительство было ежедневным, часто тяжелым и прозаическим трудом, а не только моментом божественного озарения.

Этот баланс между предельной детализацией частной жизни и намеренной лаконичностью в описании творческой кухни создаёт уникальный стереоскопический эффект. Мы видим не «функцию, пишущую ноты», а человека, который пытается созидать, находясь в эпицентре сложнейших эмоциональных бурь. «Проживание» книги в итоге даёт в понимание того, что музыка Чайковского — это лишь видимая верхушка огромного, скрытого под водой айсберга его личности, который Александр Познанский помогает нам разглядеть в деталях, доселе недоступных «большинству ушей».

Особое место в повествовании занимает удивительная связь с Надеждой фон Мекк — его меценаткой и музой (именно ей посвящена задорно-авантажная Четвёртая симфония), с которой они общались исключительно посредством писем, никогда не встречаясь лично (за исключением одного курьёза, говорить о которым было бы излишне в виду уже явной избыточности настоящей рецензии). Познанский тонко анализирует эту уникальную форму отношений, показывая её как источник огромной поддержки для композитора и пример глубокой духовной близости, основанной на взаимном уважении и любви к музыке.

В книге прослеживается определённая экстравагантность жизни как мотто композитора. Речь идёт не о показной роскоши, а о внутренней свободе, праве жить так, как велит сердце, даже если это шло вразрез с общепринятыми нормами. Путешествия, отказ от преподавания в пользу чистого творчества, выбор круга общения — всё это было проявлением его независимого духа.

Кульминацией книги, безусловно, становится глава, посвящённая загадочной смерти и прощанию с Чайковским. Познанский убедительно развенчивает миф о самоубийстве композитора, аргументированно доказывая его нелепую смерть от холеры. Прощание становится двойным: читатель прощается с человеком, которого узнал за время чтения, и одновременно с книгой, которая стала проводником в этот сложный и прекрасный (в своей сложности) мир.

В конечном счёте, труд Александра Познанского — это не просто книга, это возможность понять Чайковского-человека, оценить его масштаб и принять его со всеми его противоречиями. Это обязательное чтение для всех, кто любит музыку Чайковского (или только в начале пути к пониманию оной) и хочет постичь глубину его личности.

В рамках своего увлечения классической музыкой я захотела почитать биографию Чайковского. Как он жил, где, с кем общался, как складывались его отношения с музыкой, каким он был человеком в конце концов. И мне всегда казалось, что в серии «ЖЗЛ» что-то подобное и выходит. В предисловии, правда, говорилось, что, мол, в СССР все обходили личную жизнь композитора стороной, а на Западе наоборот, рисовали его страдающим мизантропом, а тут вроде бы всё будет описано по-честному, как есть. Ну, отлично, подумала я, то, что надо.

Сюрприз! Оказалось, что эта монография посвящена исключительно гомосексуальным пристрастиям композитора. Способствовала ли среда развитию его гомосексуализма или нет, как он в себе это обнаружил, с кем на этой почве подружился, кто были его любовники (при этом подробно разбираются и анализируются любые намёки в переписке), как вообще воспринимались однополые связи в обществе того времени, кто еще был геем из известных людей, как он относился к этому сам, влияло это на его жизнь или нет, и так далее и тому подобное на более, чем семистах страниц текста.

При этом автор своими читателями видит знатоков жизни Чайковского, прочитавших уже десяток его биографий, поэтому пишет в стиле «ну, мы-то все с вами знаем, чем кончится эта история, хе-хе», когда история едва только начинается.

Вот показательный пример такого спойлера: «Разрушительной и едва ли не гибельной оказалась пресловутая женитьба на Антонине Милюковой». Это при том, что повествование о том, как Петр Ильич только еще познакомился с Антониной начнется через 14 страниц.

Дочитала до конца только из упрямства и потому, что помимо личной жизни и размышлений о нетрадиционной сексуальной ориентации, изредка всё-таки проскальзывает что-то о других событиях в жизни композитора и даже иногда что-то связанное с музыкой. (Хотя после Казиника это выглядит сухим изложением фактов).

И еще всю дорогу меня вдохновляли на чтение отношения П. И. с Надеждой Филаретовной фон Мекк. Ничего подобного я до этого не встречала ни в романах, ни в биографиях. Чтобы два человека, ни разу не встречавшиеся друг с другом, так долго поддерживали такую возвышенную и теплую дружбу в переписке — это удивительно!

А вообще, это неплохая книга. Очевидно, что автор прекрасно владеет материалом, перекопал все архивы вдоль и поперек и проделал огромную работу. Просто название надо было другое дать. «Жизнь геев в России XIX века на примере одной биографии», например. Тогда читатели бы подбирались соответствующие и не разочаровывались бы как я.