Это мы, Господи, пред Тобою…

Мать "бессонного" Алика, интеллигентная женщина, которую "спустили в шахту", избегала брать сынишку даже на короткий свой отдых: при разлучении он так страшно кричал, так бился головкой о стенку, что не выдерживало ее сердце, больное. На ее и Алика глазах убили "англичане" ее отца - священника. Он накрыл ребенка полой своей парчовой ризы, с ним, подняв перед собою крест, пошел навстречу солдатам и пал, убитый дубинкой в висок. Мать едва оторвала Алика от тела дедушки, которое солдаты клали на носилки. Алик стал "бессонным". Волосенки его постоянно стояли дыбом.

На первом допросе следователь-заика, чуть ли не тот самый, что встречал наш эшелон в Юденбурге, сразу же молча положил передо мною фотографию: возле скалы расстреливают, по-видимому, партизана-итальянца. Он рвет на груди белоснежную рубаху. И прицеливаюсь в него... я. Я! Сомнений быть не может -мое лицо. А рядом стоят незнакомые мне казачьи офицеры и совсем бок о бок со мною жена офицера Барановского. Мы с нею в немецкой униформе. Она находилась со мною в одном эшелоне, была здесь, в лагере. Прежде я с нею знакома не была.

Вначале я похолодела, но потом сообразила: или фальсификация, или стреляющая женщина поразительно на меня похожа лицом.

- Нон бене тровато - плохо сделано, - говорю я следователю, возвращая фотографию. - Вы видели Барановскую? Это очень высокая и крупная женщина, а та, с моим лицом, что стреляет, здесь на вашей фотографии чуть не на голову выше Барановской и крупнее. Зовите сюда Барановскую, поставьте нас рядом. Из нее можно выкроить две таких, как я. Нон бене тровато - плохо сделано!

Смершевец задумывается и говорит мне:

- Хорошо, мы это учтем. Рассказывайте сами. Я начала свой рассказ. К эпизоду с фотографией он больше не возвращается.

- Дети, кто это? - Молчание. - Неужели не узнаете?

- Вот ты, Толик, до войны уже в школу ходил!.. - Молчание. Его прерывает экспансивная малюсенькая Женька Лихомирова:

- Да это Гитлер! Только усы другие! - Ее восклицание просто символично: ребенок перепутал одинаковых по своей сути "дяденек". В полном конфузе воспитательница объясняет сладчайшим голосом, что это тот, великий и любимый (я почти цитирую), кто освободил их от фашистской неволи. Дети тупо и сумрачно молчат. Когда она уходит, унося портрет, Толик, потупя взор, отвечает на мои упреки:

- Да я его сразу узнал, только сказать было противно!

- Вот вы - власовка, оказывается, а нам вы теперь ближе своих, - говорили девушки. - Что с нами немцы делали, должны вы сами знать. Но мы к Власову не соглашались. Как мы тогда часа победы ждали! Уже стрельба близко... Стал завод, немцы поразбежались... Мы по дороге пошли с цветами и песнями наших встречать. Освободителей. А они... танки заворачивали, да прямо на нас: кого подавили, кого покалечили. "Суки, немецкие подстилки", - кричали. И тогда мы из зоны советской оккупации побежали и сюда с английскими попутками добрались. А уж в России что нас ждет! Господи!

К этому диалогу прислушался молодой парень рабочего вида и тоже рассказал, что они, 2 тысячи "остовцев", жили при заводе в бараках. Завод был особо строгого режима. "Освободители" врывались в бараки, избивали рабочих, "ногами нас били, топтали", плевали в лицо "немецким прислужникам".

Будь дальновиднее немцы, война империалистическая могла бы в России обратиться в войну гражданскую. Не будь Германия в плену своего античеловечного национал-социалистического учения, используй она вовремя идеологическую шаткость советского тыла, не оскорби национального чувства русских, не примени она бессмысленной жестокости к целым народам (дегуманизация, впрочем, общая черта и их и нашей фашистских систем), она вошла бы в тело России, как нож в масло, и само население СССР помогло бы союзникам добить обе фашистские системы. Но этого не случилось.

По узким улицам между прелестными домиками, увитыми цветущими маленькими розами, двигалась нарядная процессия со статуей коронованной Богоматери под балдахином, с группой мальчиков с колокольчиками, девушек в вуалях и с белыми лилиями в руках. Одетое в белый шелк духовенство... Пение клира, весь мирно-торжественный строй благостной процессии жителей городка в национальных костюмах, внутренняя праздничная сосредоточенность участников - так и ударили контрастом с переживаемой нами трагедией. Эти люди имели родину, в которой что-то сохранилось от века, для них окончилась война, вокруг цвела и дышала природа, осененная синеватыми силуэтами гор; небо солнечным теплом укрывало воцарившийся мир... А у нас?.. Все народное, исконное было попрано и фальсифицировано, церковь - сердце народа - поругана и упразднена; жадные, озверелые люди в извечной советской нищите и "недостатках" жили интересами животными, что показало поведение наших казаков в Италии. Алчная большевистская элита после победы воцарится в худшем своем варианте с самой острой в мире социальной несправедливостью...