Это мы, Господи, пред Тобою…

Мать "бессонного" Алика, интеллигентная женщина, которую "спустили в шахту", избегала брать сынишку даже на короткий свой отдых: при разлучении он так страшно кричал, так бился головкой о стенку, что не выдерживало ее сердце, больное. На ее и Алика глазах убили "англичане" ее отца - священника. Он накрыл ребенка полой своей парчовой ризы, с ним, подняв перед собою крест, пошел навстречу солдатам и пал, убитый дубинкой в висок. Мать едва оторвала Алика от тела дедушки, которое солдаты клали на носилки. Алик стал "бессонным". Волосенки его постоянно стояли дыбом.

На первом допросе следователь-заика, чуть ли не тот самый, что встречал наш эшелон в Юденбурге, сразу же молча положил передо мною фотографию: возле скалы расстреливают, по-видимому, партизана-итальянца. Он рвет на груди белоснежную рубаху. И прицеливаюсь в него... я. Я! Сомнений быть не может -мое лицо. А рядом стоят незнакомые мне казачьи офицеры и совсем бок о бок со мною жена офицера Барановского. Мы с нею в немецкой униформе. Она находилась со мною в одном эшелоне, была здесь, в лагере. Прежде я с нею знакома не была.

Вначале я похолодела, но потом сообразила: или фальсификация, или стреляющая женщина поразительно на меня похожа лицом.

- Нон бене тровато - плохо сделано, - говорю я следователю, возвращая фотографию. - Вы видели Барановскую? Это очень высокая и крупная женщина, а та, с моим лицом, что стреляет, здесь на вашей фотографии чуть не на голову выше Барановской и крупнее. Зовите сюда Барановскую, поставьте нас рядом. Из нее можно выкроить две таких, как я. Нон бене тровато - плохо сделано!

Смершевец задумывается и говорит мне:

- Хорошо, мы это учтем. Рассказывайте сами. Я начала свой рассказ. К эпизоду с фотографией он больше не возвращается.

- Дети, кто это? - Молчание. - Неужели не узнаете?

- Вот ты, Толик, до войны уже в школу ходил!.. - Молчание. Его прерывает экспансивная малюсенькая Женька Лихомирова:

- Да это Гитлер! Только усы другие! - Ее восклицание просто символично: ребенок перепутал одинаковых по своей сути "дяденек". В полном конфузе воспитательница объясняет сладчайшим голосом, что это тот, великий и любимый (я почти цитирую), кто освободил их от фашистской неволи. Дети тупо и сумрачно молчат. Когда она уходит, унося портрет, Толик, потупя взор, отвечает на мои упреки:

- Да я его сразу узнал, только сказать было противно!