Цитаты из книги A Moveable Feast

Я не чувствовал, что он мертвец, и сказал, что его книги занимательны и отвлекают меня от мыслей.

Он нелеп и жалко. Он пишет как больной человек.

Она обожала говорить о людях и местах, о еде и всякой всячине.

Что-то приличное написано об этом только по французски, все термины французские - вот почему об этом так трудно писать.

От работы можно убежать, но скрыться от нее нельзя.

Когда делаешь первые шаги в литературе, тебя не замечают. Это счастливый удел начинающих.

Вы, допустим, убеждены в том,что у автора значительно больше,чем можно понять при первом чтении; но если это и так, то писатель все же не должен что-то объяснять или составлять путеводитель по трудным местам своей работы.

Газетная работа не повредит молодому писателю и даже может помочь ему, если он вовремя оставит ее.

Меня не огорчало, что книга получается трагическая, так как считал, что жизнь - это вообще трагедия, исход которого предрешен.

Несмотря на любую цензуру, народ в конце концов всегда узнает правду, потому что много народу было на войне.

Да и нельзя же говорить о себе, что ты храбр: во-первых, все решат, что ты врун, а во-вторых, если уж человек в чем-то действительно силен, так он обычно в этом вопросе весьма скромен.

Для серьезного автора единственными соперниками являются те писатели прошлого, которых он признает.

Вымысел - замечательнейшая штука, но нельзя выдумывать то, что не может произойти на самом деле...

Кроме того, как художник, ты знаешь, что писатель волен сам выбирать себе тему и критиковать его следует лишь за то, как он сумел ее раскрыть.

А что Вы можете сказать о нем теперь, когда его уже нет?

Кино все портит. Равно как и разговоры. Вот почему о войне сложилось неправильное впечатление. Слишком много болтовни.

Даннинг лежал в постели, худой, как скелет, и в конце концов, несомненно, мог бы умереть от истощения, однако сейчас мне удалось убедить Эзру, что очень немногие умирающие говорят на смертном одре так красиво и гладко, и тем более я не слышал, чтобы кто-нибудь умирал, разговаривая терцинами, – даже самому Данте это вряд ли удалось бы. Эзра сказал, что Даннинг вовсе не говорит терцинами, а я сказал, что, возможно, мне чудятся терцины, потому что, когда за мной пришли, я спал.

Всю жизнь мне приходилось выслушивать жалобы. Оказалось, что я могу не прекращать работу – он мешал мне не больше любого другого шума и, уж во всяком случае, меньше, чем Эзра, когда он учился играть на фаготе.

Я всегда избегал смотреть на Форда и старался пореже дышать, находясь с ним в одной комнате, но сейчас мы сидели на воздухе, и ветер гнал опавшие листья по тротуару от меня к нему, так что я внимательно посмотрел на него, пожалел об этом и стал смотреть на бульвар