11/22/63

Я всегда предполагал, что мужчина, которого я собирался остановить, будет размахивать обычным молотком, какие держат в ящиках для инструментов. Молотком он не размахивал. Он держал в руках здоровенную кувалду и управлялся с ней, как с игрушкой. Под закатанными рукавами я видел бугры мышц, накачанных двадцатью годами рубки мяса и разделки туш. Дорис свалилась с дивана на ковер. Даннинг уже сломал ей руку – кость торчала сквозь разорванный рукав – и, судя по всему, выбил плечо. На ее побледневшем лице застыло изумление. Она пыталась отползти к телевизору, пряди волос падали на лицо. Даннинг замахивался кувалдой. Следующий удар пришелся бы в голову Дорис, раздробил бы череп, и мозги выплеснулись бы на диванные подушки. Эллен, маленькая принцесса, пыталась вытолкнуть отца за дверь.
– Перестань, папочка, перестань!
Он схватил ее за волосы и отшвырнул. Она отлетела, с головного убора посыпались перья. Ударилась о кресло-качалку и перевернула его.
– Даннинг! – крикнул я. – Прекрати!
Он посмотрел на меня красными, влажными глазами. Пьяный в дымину. Плачущий. Из ноздрей свисали сопли. На подбородке блестела слюна. Лицо перекосило от ярости, скорби, недоумения.
– Ты, блин, кто такой? – спросил он и бросился на меня, не дожидаясь ответа.
Я нажал спусковой крючок револьвера, думая: На этот раз он не выстрелит. Это же револьвер из Дерри, и он не выстрелит. Но он выстрелил. Пуля попала Даннингу в плечо. Красная роза расцвела на белой рубашке. Его бросило в сторону, а потом он снова попер на меня. Поднял кувалду. Красное пятно увеличивалось на глазах, но он, казалось, ничего не чувствовал. Я снова нажал спусковой крючок, но кто-то толкнул меня, и пуля ушла куда-то в потолок. Я услышал пронзительный крик Гарри:
– Прекрати, папочка! Прекрати, а не то я тебя застрелю!
Артур Даннинг по прозвищу Тагга полз ко мне, к кухне. И когда Гарри выстрелил из своего ружья – ка-чау! – Даннинг опустил кувалду на голову Тагги. Лицо исчезло под волной крови. Кусочки костей и пряди волос взлетели в воздух. Капли крови забрызгали люстру. Эллен и миссис Даннинг кричали, кричали, кричали. Вновь крепко держась на ногах, я выстрелил в третий раз. Пуля разорвала щеку Даннинга до уха, но не остановила его. Он уже не человек, подумал я тогда. В его глазах, из которых лились слезы, в раззявленном рту, скорее жующем, а не вдыхающем воздух, я видел бездонную пустоту.
– Ты, блин, кто? – повторил он, а потом добавил: – Это незаконное вторжение.
Он замахнулся кувалдой и ударил по горизонтальной дуге. Я упал на колени, скрючился и вроде бы разминулся с двадцатифунтовым бойком кувалды, хотя макушку обдало жаром. Револьвер вылетел из моей руки, ударился о стену, отскочил в угол. Что-то теплое потекло по лицу. Понимал ли я, что он лишь пропахал в моем скальпе шестидюймовую борозду, и для того чтобы отключить меня или убить, ему не хватило осьмушки дюйма? Не могу сказать. Все произошло менее чем за минуту, секунд за тридцать. Жизнь может развернуться на пятачке, и когда это происходит, разворачивается она быстро.
– Беги! – крикнул я Трою. – Хватай сестру и беги! Кричи, зови на помощь! Кричи во весь...
Даннинг взмахнул кувалдой. Я отпрыгнул назад, боек угодил в стену и пробил доски обшивки. Взлетело облако штукатурки, смешавшись с пороховым дымом. Телевизор продолжал работать. Скрипки по-прежнему играли «убийственную» музыку. И пока Даннинг пытался вырвать кувалду из стены, что-то пролетело мимо меня. Духовушка «Дейзи». Ее бросил Гарри. Ствол угодил Фрэнку Даннингу в разорванную щеку, и он вскрикнул от боли.
– Маленький ублюдок! Я тебя за это убью!

Три недели я писал каждый день, целый день. Иногда по двенадцать часов. Иногда по четырнадцать. Ручка мчалась по страницам. Руку сводило. Я разминал ее, потом писал вновь. Бывало, по вечерам ходил в Лисбонский автокинотеатр, где пешеходам билет предлагался по льготной цене — тридцать центов. Садился на один из складных стульев перед баром, рядом с детской площадкой. Вновь посмотрел «Долгое жаркое лето». Посмотрел «Мост через реку Квай» и «Юг Тихого океана». Посмотрел программу «СДВОЕННЫЙ УЖАС», состоявшую из «Мухи» и «Капли». И гадал, а что же я изменяю. Убивая комара, задавался вопросом, в каких изменениях проявится это мое действо через десять лет. Или через двадцать. Или через сорок.
Я не знаю, не знаю.

На миг все стало абсолютно ясным, а когда так происходит, ты видишь, чем на самом деле является этот мир. И разве мы втайне этого не знаем?
Прекрасно настроенный механизм из восклицаний и откликов, которые прикидываются колесиками и шестернями вымышленных часов, которые стучат за тайным стеклом, которое мы называем жизнью. За ним? Под ним и вокруг него? Хаос, ураган. Мужчины с кувалдами, мужчины с ножами, мужчины с винтовками и пистолетами. Женщины, которые калечат то, чем не могут овладеть, и недооценивают того, чего не мгут понять. Вселенная ужаса и потерь, которая окружает единственную освещенную сцену, на которой танцуют смертные, бросая вызов тьме.