The Marriage Plot

Тогда-то Леонард понял одну важную вещь о депрессии. Чем ты умнее, тем хуже. Чем лучше работает твой мозг, тем сильнее тебя раздирает депрессия.

Ей хотелось, чтобы книжка заводила ее в места, куда она сама не доберется.

Когда после чтения по теории семиотики принимаешься за роман, ощущение такое, будто бежишь с пустыми руками после того, как побегаешь с гантелями.

Одиночество было предельным, потому что не было физическим. Оно было предельным, потому что ощущалось в обществе любимого человека. Оно было предельным, потому что обитало у тебя в голове, в этом самом одиноком из всех мест.

— Сегодня, — с удовлетворением объявил он, — я находил гетто кожевников. В этом городе для всего есть гетто. Я иду, нахожу это гетто, и мне приходит мысль сделать себе суперкожаный кошелек, паспорт носить.
— Кошелек для паспорта, — сказал Митчелл.
— Да, паспорт нужен, чтобы доказывать миру, что ты существуешь. Люди на паспортном контроле — они же не могут смотреть на тебя и понимать, что ты человек. Нет! Им надо смотреть на твое фото. Вот тогда они верят, что ты существуешь.

...религиозные чувства проистекают не из посещений церкви или чтения Библии, а из наиболее сокровенного внутреннего опыта, будь то великая радость или ошеломляющая боль.

— Других не спасают. Спасают только себя.

— Иисус говорил, что следует давать любому просящему, — сказал Митчелл.
— Ага, только Иисус явно никогда не был в Калькутте.

В сумасшедших есть нечто такое, что заставляет тебя сторониться их. Что это — тщетность всех попыток их урезонить? Наверняка, но есть и что-то еще, что-то похожее на страх заразиться.

Он снова и снова утверждал, что истина не является собственностью какой-то одной веры и что, если приглядеться, можно найти то общее, в чём все они сходятся.

Вскарабкавшись на стул, он взглянул на телеэкран, пытаясь придать себе вид человека, у которого в голове одна мысль, а не пятьдесят.

Тем не менее им не нравилось, когда за них заканчивали предложения. Или так: поначалу им это нравилось. Поначалу они считали это признаком взаимопонимания между собой и собеседником. Но если делать это постоянно, они раздражались. И прекрасно, поскольку это означало, что не надо больше тратить время на разговоры с ними.

Тем не менее она не собиралась сидеть дома и ждать звонка. На этот раз она собиралась перейти к активным действиям — заигрывала с богатым стариком Гарвардом, изысканным Колумбийским, умным Чикаго и надежным Мичиганом, а также поглядывала в сторону непритязательного Бакстер-колледжа.

Несмотря на огромные трудности — тогда никто не давал им права взять в руки перо или получить настоящее образование, — такие женщины, как Энн Финч, Джейн Остин, Джордж Элиот, сестры Бронте и Эмили Дикинсон, все-таки взяли в руки перо и не просто шагнули в большую литературу, но, если верить Гилберт и Губар, одновременно создали литературу новую, играя в мужскую игру по собственным правилам.

В течение тридцати пяти лет изучала свою кукурузу с терпением, достойным Менделя, не видя никаких поощрений или откликов на свою работу, просто приходила каждый день в лабораторию и погружалась в собственный исследовательский процесс, забытая всеми на свете, но не обращавшая на это внимания.

— «После первого признания, — произнес он, цитируя Барта по памяти, — слова „я люблю тебя“ ничего больше не значат».
Мадлен нахмурилась:
— Зачем ты опять начинаешь?
— Я не начинаю, но… ты все-таки подумай. Ведь отсюда следует, что первое признание должно что-то значить.
Глаза Мадлен засияли.
— Тогда, пожалуй, у меня все.
— А у меня нет, — сказал Леонард, держа ее за руку. — У меня нет.

Считается, что всякий влюбленный безумен. Но можно ли представить себе безумца, который влюблен?