Он не дал ситуации перерасти в еще более неловкую и быстро заговорил:
— Помнишь, я тебе то письмо послал? Из Индии.
— Которое я не получила?
— Ага, то самое. Я его не особенно хорошо помню — я уже объяснял почему. Но там был один кусок, в конце, где я писал, что собираюсь тебе кое-что сказать, кое о чем тебя спросить, только должен сделать это при встрече.
Мадлен ждала.
— Это литературный вопрос.
— О’кей.
— Среди тех книжек, которые ты читала по диплому и когда писала эту статью, — Остин, Джеймс и все прочее — там не было романа, где героиня выходит не за того, а потом понимает это, и тут появляется другой поклонник, парень, который всегда был в нее влюблен, и потом она сходится уже с ним, но в конце концов второй поклонник понимает: выйти замуж снова — последнее, что нужно этой женщине, у нее есть в жизни вещи более важные? Так что в результате этот парень так и не делает ей предложение, хотя по-прежнему ее любит. Есть какая-нибудь книжка с таким концом?
— Нет, — сказала Мадлен. — По-моему, ничего такого нет.
— А как ты думаешь, удачно это? В качестве концовки?
Он посмотрел на Мадлен. Может, ничего в ней такого уж особенного и нет. Она — его идеал, но в раннем представлении, и со временем это у него пройдет. Митчелл улыбнулся ей несколько идиотской улыбкой. Он сильно вырос в собственных глазах; может быть, он все-таки способен совершить в жизни что-то хорошее.
Мадлен села на упаковочный ящик. Ее лицо казалось более напряженным, чем обычно, не таким юным. Она сузила глаза, словно пытаясь как следует его разглядеть.
По улице проехал, сотрясая дом, грузовик для перевозок, и вслед ему по соседству хрипло заревел подагрический дог.
А Мадлен все щурилась, словно Митчелл был уже далеко, и наконец, благодарно улыбнувшись, ответила:
— Да.

– Ты что, серьезно это читаешь?

Митчелл поднял глаза и обнаружил, что Клер уставилась на него, сидя на кровати.

– Хемингуэя? – с подозрением спросила она.

– Подумал, для Парижа как раз подойдет.

Она закатила глаза и вернулась к своей книге. А Митчелл вернулся к своей. Точнее, попытался. Правда, теперь он мог лишь сидеть, уставившись на страницу.

Он прекрасно знал, что кое-кто из писателей, некогда считавшихся классиками (все они были белые, все мужского пола), попал в немилость. Хемингуэй был женоненавистником, гомофобом, страдал от подавленной гомосексуальности, убивал диких животных. Митчелл считал, что на него не стоило так уж яростно накидываться. Однако, реши он поспорить с Клер, существовала опасность, что его самого запишут в женоненавистники. Еще сильнее Митчелла волновал другой вопрос: а что, если и его протестующая реакция на обвинения в женоненавистничестве – такой же рефлекс, как и тот, что заставляет университетских феминисток эти обвинения выдвигать; что, если его протесты – свидетельство того, что он на самом деле в глубине души склонен к женоненавистничеству? Зачем он, в конце концов, вообще купил «Праздник, который всегда с тобой»? Почему, успев познакомиться с Клер, решил вытащить эту книжку из рюкзака именно сейчас? Почему, собственно говоря, ему в голову пришло это слово – «вытащить»?

Он презирал себя. Он решил, что его надежды жениться на Мадлен проистекали из той же самой доверчивости, которая внушила ему, будто он способен вести жизнь святого, ухаживая за больными и умирающими в Калькутте. Именно эта доверчивость заставляла его читать молитву Иисусу, носить крест и полагать, будто он способен помешать Мадлен выйти за Бэнкхеда, отправив ей письмо. Его мечтательность, его обморочное состояние — его интеллектуальная глупость — вот откуда шел весь его идиотизм, его мечта жениться на Мадлен, его самоотречение, позволявшее подстраховаться на случай, если мечта не сбудется.

— Это тело Христово, — сказал пчеловод.

Он наполнил новое ведро, выполнил ту же процедуру, повторяя нараспев:

— Это тело Христово.

— Это тело Христово.

— Это тело Христово.

Митчелл сам наполнил ведро и начал лить воду на старика. Он подумал, не становится ли старику больнее от падающей воды. Понять было невозможно.

Они намылили старика антисептическим мылом, действуя голыми руками. Они вымыли ему ступни, ноги, зад, грудь, руки, шею. Митчелл ни секунды не верил, что это пораженное болезнью тело на каменной плите — тело Христово. Он мыл старика, стараясь прикасаться к нему как можно мягче, тер вокруг основания опухоли, которая была ядовито-красного цвета и сочилась кровью. Он хотел, чтобы старику было не так стыдно, хотел дать ему понять, что в эти последние дни он не одинок, не совсем, и что две незнакомые фигуры, которые его моют, как бы неуклюжи и неопытны они ни были, стараются ради него изо всех сил.

Разве не приятно было бы покончить со всем этим? Покончить с сексом, с томлением? Сейчас, ночью, сидя на мосту, под которым текла Сена, Митчелл в какой-то мере мог представить себе, что с этой задачей возможно справиться. Он поднял глаза на множество освещенных окон вдоль излучины реки. Представил себе множество людей, которые ложатся спать, читают или слушают музыку, множество жизней, которые обитают в большом городе вроде этого, и, мысленно воспарив, взлетев над крышами, попытался ощутить себя — зазвенеть струной — среди этого множества трепетных душ. Ему до смерти надоело жаждать, хотеть, надеяться и терять.

Находясь где-то далеко под воздействием марихуаны, не говоря уж о четырехлетнем пребывании в университете, Митчелл расстроился при виде безвкусной джинсовой кепки с козырьком, которую надела его мать; его вообще угнетало отсутствие в родителях утонченности. И все-таки внутри у него что-то происходило. Эти ворота успели как-то подействовать на него, потому что он, подняв руку, чтобы помахать родителям в ответ, снова ощутил себя десятилетним: он разрывался на части, переполняемый чувствами к этим двум людям, которые, словно мифические персонажи, в течение всей его жизни обладали способностью отходить на задний план, превращаться в камень или дерево, оживая лишь в главные моменты вроде этого, чтобы лицезреть шествие героя — его самого.

Хриплым голосом с новым оттенком — в нем появилось ощущение опасности — Мадлен сказала: «Я люблю тебя».

Леонард пристально смотрел на нее в ответ. Его брови шевельнулись. Внезапно он боком скатился с матраса, встал и голышом пересек комнату. Присев, он залез в ее сумку и вытащил «Фрагменты речи влюбленного» из того кармашка, где она всегда их носила. Полистав, он нашел нужную страницу. Потом вернулся к постели и протянул книжку ей.

Я люблю тебя

Я — ЛЮБЛЮ — ТЕБЯ

Читая эти слова, Мадлен почувствовала, как ее захлестывает счастье. Улыбаясь, она взглянула на Леонарда. Он пальцем показал ей, чтобы продолжала. «Фигура относится не к объяснению в любви, не к признанию, но к повторяющемуся изречению любовного возгласа». Внезапно счастье, охватившее Мадлен, ослабло — его вытеснило чувство опасности. Она пожалела о том, что раздета. Послушно продолжая читать, она ссутулила плечи и укрылась простыней.

После первого признания слова «я люблю тебя» ничего больше не значат…

Сидевший на корточках Леонард ухмылялся.

Тогда-то Мадлен и швырнула книжку ему в лицо.