Чертовщина в Американском посольстве в Москве, или 13 загадок Михаила Булгакова

Л. П. Вы были с ними знакомы?
Т.К. Только с Якуловым, и то случайно. Я была у Коморского, пришел его приятель, адвокат, приглашать к себе на дачу, и меня тоже пригласил. А Володька говорит: "Смотри, водку не пей. Он тургеневских женщин любит".- "Нет, - говорю, - для этого я не подхожу". Едем в электричке - лицо знакомое. А это был Якулов, тоже к нему на дачу ехал. Там нас и познакомили. А потом едем обратно - "А! Так вы там же живете!". Вот с его жены (Наталия Юльевна Шифф. - Л.П.) Пельц в "Зойкиной квартире" написана.
Л. П. Как она выглядела?
Т.К. Она некрасивая была, но сложена великолепно. Рыжая и вся в веснушках. Когда она шла или там на машине подъезжала, за ней всегда толпа мужчин. Она ходила голая... одевала платье прямо на голое тело или пальто, и шляпа громадная. И всегда от нее струя очень хороших духов. Просыпается: "Жорж, идите за водкой!" Выпивала стакан, и начинался день. Ну, у них всегда какие-то оргии, люди подозрительные, и вот, за ними наблюдали. На другой стороне улицы поставили это... увеличительное... аппарат и смотрели. А потом она куда-то пропала, а Якулова арестовали.

Л.П. У меня с собой книга Катаева "Алмазный мой венец".160 Там и про вас, и про Булгакова... Почитаем?
Т.К. Да, я знаю. Давайте.

Эту книгу и ее автора принято ругать. Не знаю, всю не читал. У меня было время только на синеглазого Булгакова. На 64-65 страницах дана его характеристика:
"... У него действительно, если мне не изменяет память, были синие глаза на худощавом, хорошо вылепленном, но не всегда хорошо выбритом лице уже не слишком молодого блондина с независимо-ироническим, а временами даже и надменным выражением, в котором тем не менее присутствовало нечто актерское, а временами даже и лисье. Он был несколько старше всех нас, персонажей этого моего сочинения, тогдашних гудковцев, и выгодно отличался от нас тем, что был человеком положительным, семейным, с принципами... <...> В нем было что-то неуловимо провинциальное. Мы бы, например, не удивились, если бы однажды увидели его в цветном жилете и в ботинках на пуговицах, с прюнелевым верхом. Он любил поучать - в нем было заложено нечто менторское. Создавалось такое впечатление, что лишь одному ему открыты высшие истины не только искусства, но и вообще человеческой жизни. Он принадлежал к тому довольно распространенному типу людей, никогда и ни в чем не сомневающихся, которые живут по незыблемым, раз навсегда установленным правилам. Его моральный кодекс как бы безоговорочно включал в себя все заповеди Ветхого и Нового заветов. Впоследствии оказалось, что все это было лишь защитной маской втайне очень честолюбивого, влюбчивого и легкоранимого художника, в душе которого бушевали незримые страсти. Несмотря на всю свою интеллигентность и громадный талант (На 63-й странице Катаев оценивает Булгакова как общепризнанного гения. - Л.П.), который мы угадывали в нем, он был, как я уже говорил, в чем-то немного провинциален. Может быть, и Чехов, приехавший в Москву из Таганрога, мог показаться провинциалом. Впоследствии, когда синеглазый прославился и на некоторое время разбогател, наши предположения насчет его провинциализма подтвердились: он надел галстук бабочкой, цветной жилет, ботинки на пуговицах, с прюнелевым верхом, и даже, что показалось совершенно невероятным, в один прекрасный день вставил в глаз монокль, развелся со старой женой, изменил круг знакомых и женился на некой Белосельской-Белозерской, прозванной ядовитыми авторами "Двенадцати стульев" "княгиней Белорусско-Балтийской"".
Прошу прощения за длинную цитату, но более острой, глубокой, правдивой и талантливой характеристики Булгакова я не встречал. Приходится сожалеть лишь о ее неполноте.

Л. П. А как Булгаков относился к славе? Рвался к ней или просто писал
себе и писал...
Т.К. Очень даже рвался.
Л. П. Очень рвался?
Т.К. Очень рвался, очень рвался. Он все рассчитывал, и со мной из-за этого разошелся. У меня же ничего не было больше. Я была пуста совершенно. А Белозерская приехала из-за границы, хорошо была одета, и вообще у нее что-то было, и знакомства его интересовали, и ее рассказы о Париже... Толстой так похлопывал его по плечу и говорил: "Жен менять надо, батенька. Жен менять надо". Чтобы быть писателем, надо три раза жениться, говорил.
Л.П. А вот Катаев про вас пишет, Татьяна Николаевна... "Жена синеглазого Татьяна Николаевна была добрая женщина и нами воспринималась если не как мама, то, во всяком случае, как тетя. Она деликатно и незаметно подкармливала в трудные минуты нас, друзей ее мужа, безалаберных холостяков. <... > Не могу не вспомнить с благодарностью и нежностью милую Татьяну Николаевну, ее наваристый борщ, крепкий чай внакладку из семейного самовара, который..."
Т.К. Не было у нас самовара. Тут неверно.
Л.П. М-гм. "...В отличие от нас чай подавался синеглазому как главе семьи и крупному писателю в мельхиоровом подстаканнике, а всем прочим просто так, в стаканах".
Т.К. Да, у меня и был-то один всего подстаканник.

Т.К. Да. Он адвокат был. [Коморский В.Е.] Тоже хорошо знал литературу. За его женой, Зиной, Булгаков тоже ухаживал. Как-то он позвонил Зине, назначил ей свидание на Патриаршем, потом приходят вместе, он говорит: "Вот, шел, случайно Зину встретил... " Это мне Коморский рассказал. Они жили в Малом Козихинском переулке, дом 12, квартира 12. Это около Патриаршего пруда. Квартира у них прекрасная была. Три комнаты.

"Не угодно ли, например. Ведь Зина чудно устроилась. Каким-то образом в гуще Москвы не квартирка, а бонбоньерка в три комнаты. Ванна, телефончик, муж. Манюшка готовит котлеты на газовой плите, а у Манюшки еще отдельная комнатка. <...> Ах, Зина, Зина! Не будь ты уже замужем, я бы женился на тебе. Женился бы, как Бог свят, и женился бы за телефончик и за винты газовой плиты, и никакими силами меня не выдрали бы из квартиры. Зина, ты орел, а не женщина!" (М. Булгаков. "Москва 20-х годов").

Т.К. Не знаю, ничего не могу сказать. Только вот "Спиритический сеанс" Булгаков написал, это у них в квартире было, в 24-й.
Л. П. А чья идея?
Т.К. Мишкина, конечно! "Давай - соберемся, столик покрутим". Там мы с ним были, Крешковы были - Иван Павлович и Вера, может быть, Лямины были. Он их надул, конечно. "Я, - говорит, - буду тебя толкать ногой, а ты делай, как я говорю". Какие-то звуки я там должна была издавать. Но так, все хорошо
получилось, весело было. Я почему-то раньше пришла, а потом Михаил приходит. А домработница Крешковых говорит Вере: "Иди, там к тебе мужик пришел". А Иван Павлович услышал, говорит: "Что это такое?" Вообще, он ревновал Верку к Булгакову, потому что Михаил немного за ней ухаживал. "Давай возьмем бутылку вина, купим пирожных, позови Веру, посидим, потом я ее провожу". -
"Хорошо", - говорю. И когда Михаил напечатал "Спиритический сеанс", все это описал там, так Иван Павлович чуть не избил его. Его удержали, сказали: "Ты что, не понимаешь, это же шутка!" Вообще, Булгакова многие не любили.

Л. П. Он где-нибудь служил?

Т.К. Нет, нигде не служил. Частной практикой занимался. А мы с Варькой остались и боялись очень. Братья еще были. А Карума тогда не было. В городе еще много юнкеров было в училище. И должен был быть бой, но его, кажется, не было. Михаил приехал на извозчике и сказал, что все кончено и что будут петлюровцы. И вот петлюровцы пришли, и через какое-то время его мобилизовали. Однажды я прихожу домой - лежит записка: "Приходи туда-то, принеси то-то". Я прихожу - на лошади сидит. Говорит: "Мы уходим сегодня в Слободку - это, знаете, с Подола есть мост в эту Слободку - приходи завтра,
за мостом мы будем", - еще что-то ему принести надо было. На следующий день я прихожу в Слободку, приношу бутерброды, кажется, папиросы, еще что-то. Он говорит: "Сегодня, наверное, драпать будут. Большевики подходят". А они большевиков страшно боялись. Я прихожу домой страшно расстроенная: потому что не знаю, удастся ли ему убежать от петлюровцев или нет. Остались мы с Варькой в квартире одни, братья куда-то ушли. И вот в третьем часу вдруг такие звонки!.. Мы кинулись с Варькой открывать дверь - ну, конечно, он. Почему-то он сильно бежал, дрожал весь, и состояние было ужасное - нервное такое. Его уложили в постель, и он после этого пролежал целую неделю, больной был. Он потом рассказал, что как-то немножко поотстал, потом еще немножко, за столб, за другой и бросился в переулок бежать. Так бежал,
так сердце колотилось, думал, инфаркт будет. Эту сцену, как убивают человека у моста, он видел, вспоминал.

Видел, вспоминал...

"В ночь со второго на третье февраля у входа на Цепной мост через Днепр человека в разорванном и черном пальто с лицом синим и красным в потеках крови волокли по снегу два хлопца, а пан куренной бежал с ним рядом и бил его шомполом по голове. Голова моталась при каждом ударе, но окровавленный
уже не вскрикивал, только ухал. Тяжко и хлестко впивался шомпол в разодранное в клочья пальто, и каждому удару отвечало сипло:

• Ух... а...
• А, жидовская морда! - исступленно кричал пан куренной. - К штабелям его, на расстрел! Я тебе покажу, як по темным углам ховаться. Я т-тебе покажу! Что ты робив за штабелем? Шпион!..

Сцена эта - когда слово в слово, когда деталями, когда в обобщенном виде - повторяется в произведениях "В ночь на 3-е число", "Я убил", "Красная корона", "Налет", "Дань восхищения", "Белая гвардия", "Дни Турбиных", "Бег", "Мастер и Маргарита" и других произведениях. Иногда даже повторяется дважды, трижды...

Это была серьезная психическая травма. Сцена бегства, соединяясь с предыдущей, с одними и теми же деталями тоже повторяется в рассказах "В ночь на 3-е число", "Я убил", "Необыкновенные приключения доктора", а в романе "Белая гвардия" трижды - бегство Алексея (второй раз - во сне) и бегство
Николки. С биографией Булгакова совпадают и место, и дата, и даже время - "Было на часиках три".
Интересно, что почти всюду бегство связано с женщиной, стеной или забором, щелью или калиткой и с преодолением высоких препятствий. Это интересный материал для психоаналитического исследования, так же как и сцена казни с ее яркими натуралистическими подробностями, наталкивающими на мысль о стойком психическом переживании. Повторяется в сценах казни и ситуация палач - жертва - свидетель (вернее, соучастник). В рассказе "Я убил" - полковник, женщина, Яшвин; в "Красной короне" - генерал, Николай и его брат; в "Беге" - Хлудов, казненные, Серпилин; в "Мастере и Маргарите" - синедрион, Иешуа, Пилат, не говоря уже о "Белой гвардии", "Днях Турбиных", "Мольере", "Тайному другу" и т. д. Очень существенно, что почти всюду автобиографический герой наяву оказывается свидетелем-соучастником, а в снах или в забытьи свидетелем-противником.

Все это проливает свет на появление и развитие в творчестве Булгакова темы личной вины и личной ответственности, которая тревожила его до самой смерти.

"В романе конечно же освещались революционные события в Москве (недаром Булгаков ездил в Москву в конце 1917 года). Эти события были центром, существом замысла". Ни одного факта в пользу этого утверждения автор не приводит. Есть у нее только два довода:
Первый- "1917 год без 1917 года в произведении Михаила Булгакова невозможен"

• Почему же невозможен, Лидия Марковна?
• Потому! И все...

Еще тому пример: герой рассказа "Морфий" Поляков записывает в дневнике: "Ночь течет, черна и молчалива... Далеко, далеко взъерошенная, буйная Москва. Мне ни до чего нет дела, мне ничего не нужно, и меня никуда не тянет".
Комментарий Л. Яновской:
"Это художественно оправдано, это логично для больного Полякова: асоциальность, отчужденность от общества - одно из тяжких проявлений наркомании. Это совершенно нелогично для автора, писателя Михаила Булгакова, с его напряженнейшими размышлениями о судьбах России, о революции и
гражданской войне...". Так написала Яновская, полностью отдавая себе отчет в том, что Булгаков и наркоман - одно и то же лицо.

И наконец, самое страшное: эти частные фальсификации ведут к фальсификации концептуальной.

"Революция - это была для него Россия, один из грандиозных, жестоких и мощных всплесков ее истории. Но то, что в этих событиях возникло нечто, чего при пугачевщине не было, он видел. Светлое, утверждающее, организующее начало, подчинившее кровавую стихию крестьянской войны, выводившее Россию к тишине и миру. Так Михаил Булгаков воспринимал большевиков и их роль в гражданской войне". "Для Булгакова большевики - великая историческая сила, и уже в самом этом - их правда. Они - воплощение истории,
лик Времени. В их победе - будущее России". И так далее, через всю книгу.

В книге "Творческий путь Михаила Булгакова" Яновская часто ссылается на Татьяну Николаевну Кисельгоф, утверждая, что та читала ее рукопись: "...Рукопись тут же принялась читать". А вот что говорит Татьяна
Николаевна: "Приезжает эта самая Яновская <...>, и вот она показывает мне - такая стопа. Она написала все о Булгакове. Я только не читала". "Л. Паршин: А вам Яновская не давала читать книгу, которую она написала о Булгакове? Т. Кисельгоф: Показывала только. Листочки я просмотрела и не стала читать". Эти слова записаны и заверены государственным нотариусом. Таким образом, под знаком вопроса оказывается и содержание бесед Яновской с Н. Земской, Е. Булгаковой и другими.

Сказанного достаточно для того, чтобы относиться к этой книге с должной осторожностью.