Роня, дочка розбійника

Но только когда Рони сама увидела, как с диким грохотом, бурля и вспениваясь, в глубоком ущелье у подножия разбойничьей горы проносится водный поток, она поняла, что такое река. И о лесе они тоже говорили. Но только когда Рони сама увидела лес, темный и таинственный, с шумящей листвой, она поняла, что это такое, и тихо засмеялась от того, что на свете есть река и лес.

И Рони пошла. Очень скоро она поняла, какой была глупой, когда думала, что их большой зал с каменным полом и есть весь мир. Даже неприступный разбойничий замок со всеми его башнями и подземельями тоже не весь мир. И высокая разбойничья гора еще не весь мир. Нет, весь мир куда-куда больше. Он такой огромный, что просто дух захватывает.

Рони молча сидела под столом, играла камушками и шишками, а когда глядела на ноги разбойников, обутые в огромные сапоги, сшитые из козлиных шкур мехом наружу, то принималась играть и с ними, думая, что они бодучие козы. Она видела коз в загоне – Ловиса всегда брала ее с собой, когда ходила доить.

Лес, который Рони так любила, и в летней одежде и в осенней, снова стал ей другом. А в последнее время в Медвежьей пещере он казался ей грозным и враждебным. Но теперь они с Бирком скакали верхом по заснеженному лесу, и Рони была счастлива.
– Когда знаешь, что вернешься домой и согреешься в тепле, – сказала она Бирку, – можно быть в лесу при любой погоде. Но если потом корчишься от холода в ледяной пещере и лязгаешь зубами, то дело другое.

– Что с тобой, Бирк?
Он взглянул на нее и улыбнулся:
– Сижу и грущу, сестра моя.
– О чем? – спросила Рони.
– О том, что моей сестрой ты бываешь только тогда, когда происходит что-нибудь плохое, ну, как вчера с водопадом. А стоит Маттису позвать тебя, и я тебе уже не брат. Поэтому я и веду себя так глупо. И от этого мне еще грустнее. Вот и все.
«А кому не грустно, – подумала Рони. – Могу ли я не грустить, когда я перед всеми виновата?»

Рони всхлипнула.
– Я никогда не вернусь домой.
– Тогда Маттис бросится в реку, – спокойно сказала Ловиса.
Рони вскинула голову.
– Из-за меня? Да он даже имени моего не произносит!
– Днем, – сказала Ловиса, – но по ночам он плачет во сне и громко зовет тебя.

И хотя из-за шума падающей воды они не слышали голосов друг друга, они продолжали вести свой разговор. Ведь им надо было успеть так много сказать. Про то, что, когда так сильно любишь, не боишься даже самого страшного, и про то, как хорошо так сильно любить… Вот о чем они говорили, хотя ни единого слова расслышать было невозможно. А потом они разом замолчали, взялись за руки и зажмурились.

– Моя мать обо всем подумает. Она знает, что нужно для жизни. Но как она догадалась, что у нас осталось всего-навсего несколько крупинок соли? Ну, скажи?…

– Наверно, любая мать может это почувствовать, – сказал Малыш Клипп. – Все они чувствуют, когда их ребенок нуждается в чем-нибудь.

– Нет, не все, а только такая мать, как Ловиса.

– Теперь будем пить только воду из родника.

– Да, здесь не растолстеешь, – подхватил Бирк. – Но от этого не умирают.

Они взглянули друг на друга и рассмеялись. Их жизнь в Медвежьей пещере будет нелегкой, но это их нисколько не пугало.

В этот вечер Маттис не лег спать рядом с Ловисой в их постели, и Ловиса не знала, где он ночует.

– Ну и пусть, – сказала она. – Зато я смогу теперь лежать как захочу, хоть поперек кровати.

Как ужасно не знать, кто вечером будет живой, а кто – мертвый.

– Слышите, кони? – крикнул Бирк. – Теперь мы вам дали имена, тебя зовут Хитрюга, а тебя – Дикарь. Это значит, что отныне вы наши, хотите вы этого или нет.

Хитрюга и Дикарь этого не хотели, сомнений тут быть не могло.

– Этот хитрюга в самом деле пытался тебя цапнуть, когда ты ему давала хлеб?

– Спроси его, – хмуро ответила Рони.

Она с огорчением посмотрела на жеребца, который бесновался пуще прежнего.

– Хитрюга – хорошее имя для коня, – сказала она. – Так я его и назову.

Деревья, кусты, ручьи были полны жизни, все кругом пело могучую и дикую песню весны.
— Я чувствую, как зима понемногу выходит из меня, – сказала Рони. – Скоро я стану такой легкой-легкой, что смогу полететь.

– Я давно тебя жду, – сказал Бирк, и она снова почувствовала, как радость вспыхнула в ней, радость, что у нее есть брат, который ее ждет.
Вокруг шумели деревья. Очертя голову нырнула Рони в весну. Многоголосая весна яростно звенела, и сама Рони была так переполнена этим весенним звоном, что вдруг закричала, как птица, пронзительно и громко, а потом объяснила Бирку:
– Я должна выкричаться, не то взорвусь! Ты слышишь весну?

Догадаться Маттис в тот раз так и не смог, но он с тревогой замечал, что старик день ото дня все худеет и слабеет, и спросил Ловису:
– Чего ему не хватает, а?
– Лет ему много, вот что.
Маттис с испугом поглядел на жену.
– Но, надеюсь, он от этого не умрет?
– Умрет, – сказала Ловиса.
– Молчи! – закричал Маттис и заплакал. – Я не позволю ему умирать!
Но Ловиса лишь покачала головой.
– Ты многое можешь, Маттис, – сказала она. – Но тут ты бессилен.

У наші часи з дітьми нічого не можна вдіяти. Вони роблять, що хочуть, а нам (батькам) лишається тільки звикати до цього. Хоч звикнути до такого нелегко, ох, нелегко!