Джоуи вдруг подумал, что предает евреев, женясь на гойке. Хотя Дженна во многих отношениях не отличалась высокими моральными установками, она тем не менее оставалась еврейкой, с прабабушками и прадедушками, которые погибли в концентрационных лагерях, и это очеловечивало ее, делало неземную красоту менее пугающей, и Джоуи жалел, что подвел Дженну. Что интересно, он чувствовал это лишь по отношению к ней, а не к Джонатану, который для Джоуи был вполне человеком: ему не требовалось быть евреем, чтобы очеловечиться.

— Когда у вас с ним началось?
— Не помню… месяца три назад.
— Почему бы тебе не продолжить в том же духе, — сказал Джоуи. — Давай заведи от него ребенка. Посмотрим, что он тогда запоет.
— Ты бы именно этого и хотел?
— Не знаю, чего я хочу.
— Но я-то не хочу. Я мечтаю быть с тобой.
— Ну да. И поэтому ты три месяца трахаешься с другим.
— Да, — сказала она. — Ты прав. Я должна была рассказать тебе, как только это случилось в первый раз, а затем прекратить. Но мне показалось, что согрешить дважды немногим хуже, чем единожды. Ну и так далее — в третий раз, в четвертый…

— Но вот что скажет твоя подружка?
— Она не из ревнивых. То, чего она не знает, не сможет испортить ей настроение.
— Подозреваю, не знает она многого. Ведь так? Сколько раз ты изменял Конни?
— Пять.
— На четыре раза больше, чем я простила бы Нику, прежде чем отрезать ему яйца.
— Да, но если бы ты не знала, то и не обиделась бы, правда?
— Поверь, — сказала Дженна, — я бы узнала. В этом вся разница между мной и твоей подружкой. Я-то ревнива. Когда дело касается измены, я становлюсь дотошнее испанской инквизиции. Никакой пощады.
Интересно было это слушать, поскольку именно Дженна прошлой осенью убеждала Джоуи пользоваться теми случаями, которые подворачивались ему в университете, и, как ему казалось, именно Дженне он что-то доказывал, когда соглашался. Она учила его быть при встрече сдержанным с девушкой, чью постель он покинул четыре часа назад. «Не размякай, — наставляла она. — Они сами хотят, чтобы ты выражал равнодушие. Окажи им услугу. Делай вид, что никогда их в жизни не видел. Меньше всего девушкам хочется, чтобы ты слонялся вокруг или страдал от угрызений совести. Они же буквально молятся, чтобы ты их не смущал!» Несомненно, Дженна говорила, основываясь на личном опыте, но Джоуи не поверил, пока сам не попробовал, — и с тех пор его жизнь стала намного проще. Хотя он и не стал признаваться Конни в своих опрометчивых поступках, Джоуи искренне полагал, что она не стала бы возражать. Теперь Джоуи казалось, что Дженна с ее неустойчивыми критериями верности лжет ему точно так же, как и люди из исследовательского центра. Ради развлечения — чтобы досадить Конни — она делала то, что милитаристы творили ради денег.

Тем временем страна продолжала воевать, но война казалась странной — потери были только с одной стороны. Взять Ирак оказалось парой пустяков, точь-в-точь как он и надеялся. Джонатан, впрочем, был мрачнее обычного. Он думал только об иракских древностях, украденных мародерами из Национального музея.
— Небольшая оплошка, — сказал Джоуи. — Такое бывает, увы. Ты просто не хочешь признать, что все в целом идет хорошо.
— Признаю, когда найдут плутоний и ракеты, заряженные оспой, — ответил Джонатан. — Но их никогда не найдут, потому что все это чушь, чушь собачья, а люди, которые начали войну, — просто идиоты.
— Дубина, все говорят, что в Ираке есть оружие массового поражения. Даже «Нью-йоркер» об этом пишет. Папа даже хочет отказаться от подписки, так его это бесит. Мой папа, великий специалист по внешней политике.
— На сколько поспорим, что твой отец прав?
— Не знаю. На сто долларов.
— Договорились. — Джонатан протянул руку. — Сто баксов за то, что они не найдут никакого оружия до конца года.
Джоуи принял пари, а затем заволновался, что Джонатан прав. Не то чтобы он жалел ста долларов; у Кенни Бартлса ему предстояло зарабатывать восемь штук в месяц. Но Джонатан, помешанный на политических новостях, был настолько уверен в своей правоте, что Джоуи задумался: возможно, он каким-то образом упустил суть дела в разговорах со своими шефами из исследовательского центра и Кенни; не заметил, что они иронически подмигивают, когда говорят о причинах вторжения в Ирак, отличных от собственного или корпоративного обогащения. С точки зрения Джоуи, у исследовательского центра действительно имелись скрытые мотивы поддерживать вторжение — например, защита Израиля, который, в отличие от Соединенных Штатов, находился в пределах досягаемости любой, даже самой поганой боеголовки, построенной специалистами Саддама. Но Джоуи не сомневался, что неоконсерваторы серьезны хотя бы в своих опасениях за безопасность Израиля. Теперь же, в конце марта, эти люди размахивали руками и вели себя так, как будто вероятное наличие страшного оружия их совершенно не волновало. Джоуи, чья заинтересованность в войне подкреплялась материально (хотя он и утешался тем, что у начальства куда более возвышенные мотивы), ощутил, что его надули. Желания нажиться у него, впрочем, не убавилось, но зато он почувствовал себя подлее.

Конни погрузилась в темные пучины печали и отвращения к самой себе, и в этих дебрях всякая мелочь обретала гигантские размеры. Джоуи никогда не достигал таких глубин, но депрессия необъяснимым образом привлекла его к Конни. Его даже возбудило то, что она начала рыдать, когда он попытался заняться с нею любовью на прощание. Это было тяжело и мучительно, но тем не менее следующим вечером, возвращаясь в Нью-Йорк, Джоуи вдруг испугался, что будет, когда таблетки наконец возымеют эффект. Он вспомнил слова матери о том, что антидепрессанты убивают чувства. Конни без океана эмоций — не та Конни, которую он знает и желает.

— Вы с Конни не ссоритесь? Потому что вы просто обязаны ссориться. Странно, если вы ладите.
— Зачем нам ссориться? Люди ссорятся, когда не могут договориться.
— Нет, люди ссорятся, если любят друг друга, но при этом обладают сформировавшимися характерами и живут в реальном мире. Впрочем, я вовсе не хочу сказать, что постоянные ссоры — это хорошо.
— Да, ссор должно быть ровно в меру, я понял.
— Если вы ни разу не ссорились, спроси себя почему. Вот что я имею в виду. Спроси себя, где затаилась фантазия. Спроси, кто поселился в твоем сердце. Если ты меня понимаешь. Задумайся, на что ты не обращаешь внимания…

Шагая к больнице, он обнаружил на телефоне недавнее сообщение от Дженны: «волнуюс. а ты?» — и ответил: «Очень». Джоуи достаточно было увидеть ее имя в списке входящих, чтобы ощутить несомненное сексуальное возбуждение. Конни оказывала на него совершенно иное воздействие — в последнее время, как правило, на те части тела, что находились выше пояса (живот, легкие, сердце), — но не менее интенсивное и настойчивое. …. Он хотел как можно скорее стать как можно богаче и жестче…чтобы походить на Дженну, которая знала почти все про Конни (за исключением того, что она вышла замуж), но тем не менее считала ее этаким пикантным дополнением к игре, которую вела с Джоуи. Дженна с особым удовольствием расспрашивала юношу, знает ли его подружка, что он проводит время с другой, и выслушивала, как он в очередной раз лжет.

Судя по огромному количеству звонков и сообщений от Дженны, он заподозрил, что его повысили до уровня промежуточного объекта внимания, даже если и не назначили полноценным бойфрендом. Последние сомнения развеялись, когда Дженна предложила поселиться вдвоем в роскошном номере на аргентинском курорте (его забронировала Тамара незадолго до несчастного случая). Поскольку оказалось, что Джоуи предстоит командировка в окрестности Парагвая и ему так или иначе придется туда лететь, он без колебаний принял предложение Дженны. Единственным доводом против совместного путешествия в Аргентину было то, что пять месяцев назад, в возрасте двадцати лет, Джоуи в приступе безумия, охватившего его в Нью-Йорке, женился на Конни Монаган. Но это, несомненно, была не самая большая проблема, и он решил временно пренебречь ею.