Шерли

Выступая против войны, торговцы красноречиво говорят о своей ненависти к ней как к дикому варварству; послушать их, так подумаешь, что они чрезвычайно гуманны и, главное, преисполнены самых лучших чувств к своим соотечественникам. Однако это не так. Большинство из них — люди ограниченные, черствые, не питающие никаких добрых чувств ни к одному сословию, кроме своего собственного, равнодушные, даже враждебные ко всем остальным представителям рода человеческого; они считают их бесполезными и не признают за ними даже простого права на существование; кажется, им жаль даже воздуха, которым те дышат, и, уж конечно, они уверены, что желание низших классов пить, есть и жить в сносных условиях просто нелепо. Все, что предпринимают другие люди, помогая друг другу, обучая себе подобных или доставляя им радость, их не касается; они не дают себе труда этим поинтересоваться; всякого, кто не занимается торговлей, они обвиняют в том, что он даром ест хлеб и влачит бесполезное существование. Не дай Боже нашей Англии превратиться в нацию лавочников.

Каролина задумалась. «Похоже, замуж я не выйду.

Полагаю, если Роберту я не нужна, то у меня не будет ни любимого мужа, ни маленьких деток. До недавнего времени я твердо рассчитывала исполнять обязанности жены и матери, которыми и заняла бы свое существование. Что ни говори, я принимала как должное факт, что судьба меня ждет вполне заурядная, и иной не искала, теперь же отчетливо вижу, что заблуждалась. Наверное, я буду старой девой. Роберт женится на богатой даме, я же останусь одна. Зачем я вообще явилась в этот мир? Где в нем мое место? Все ясно! Над этим вопросом мучаются старые девы. Остальные люди давно решили его за них: делай добро ближнему, заботься о тех, кто в этом нуждается. Теория отчасти правильная и очень удобная, но мне кажется, что некоторые принимают жертвенность и полную самоотверженность других как должное, и в благодарность лишь восхваляют их за бескорыстие и добродетельность. Достаточно ли этого мне?. Разве это - жизнь? Разве нет в таком существовании страшной пустоты, горькой насмешки, гнетущей тоски по тому, что есть у других, страстного желания получить хоть что-нибудь для себя? Полагаю, так оно и есть. Разве жертвовать собой — добродетель? Ни за что не поверю! Чрезмерная покорность ведет к тирании, а уступчивость порождает эгоизм. Римско-католическая церковь делает упор на полное самоотречение и покорность, а ведь больше нигде не найдется столько алчных тиранов, как в рядах их духовенства! Каждому человеку полагаются некие права. Насколько счастливее и благополучнее жили бы люди, доведись им знать свои права и отстаивать их так же упорно, как мученик отстаивает свою веру! Странные меня посещают сегодня мысли. Правильно ли я рассуждаю? Не уверена.

По крайней мере, такими словами описывают невыразимое — то, что не поддается никакому описанию.

Кто его знает, что ждет нас после смерти на самом деле...»