Song of Kali

–…мне в голову пришла одна мысль, когда я упомянула в разговоре с Чаттерджи про альтернативные системы и эксперименты.
– Угу.
– Если индийская культура была экспериментом, то тогда мои западные предрассудки говорят, что он оказался неудачным. Во всяком случае, в том, что касается приспособления людей к жизни и их защиты.
– Бесспорно.
– Но если это просто другая система, то тогда моя метафора наводит на мысли о гораздо худшей возможности.
– Какой же?
– Если размышлять в рамках теории систем, я прихожу к убеждению о полной несовместимости двух моих культур. А я есть производная этих двух культур. Общий элемент в системах, общих элементов не имеющих.
– Запад есть Запад, Восток есть Восток, и вместе им не сойтись?..
– …Эта метафора навела меня на ещё более устрашающую аналогию. Что, если различия, на которые мы реагируем в Калькутте, есть результат того, что культура не другая система, а другая геометрия?
– А какая разница?
– Я думала, ты знаешь Евклида.
– Нас представили друг другу, но близко мы так и не сошлись.
Амрита вздохнула и стала смотреть на тот промышленный кошмар, мимо которого мы проезжали...
Я видел, как на обочине присел человек, собравшийся испражняться. Он задрал рубаху на голову и приготовил небольшую бронзовую чашечку с водой для пальцев левой руки.
– Системы и теории чисел пересекаются, – сказала Амрита. По её напряженному голосу я вдруг понял насколько серьезно она настроена. – Геометрии не пересекаются. Разные геометрии основывается на разных теоремах, постулируют разные аксиомы и дает начало разным реальностям.

Чаттерджи улыбнулся и снова сложил ладони вместе. В его очках отражался серый свет и тёмные очертания моей головы. Он слегка кивнул.
– Как вы понимаете, мистер Лузак, это проблема всех городов. Проблема, усугубляемая уровнем нищеты и нравами иммигрантов, наводнивших Калькутту. Она переживает буквально нашествие необразованных чужаков. Наши трудности вполне реальны, но мы не видим в них ничего уникального.
Я молча кивнул.
– Я не согласна, – вмешалась Амрита.
Мы с Чаттерджи удивлённо повернулись к ней.
– Я совершенно не согласна, мистер Чаттерджи, – повторила она. – По-моему, это прежде всего проблема культуры, во многих отношениях присущая Индии, если не одной Калькутте.
– Неужели? – Чаттерджи забарабанил пальцами сложенных вместе ладоней. Несмотря на самоуверенную улыбку, его явно удивлял и раздражал тот факт, что ему противоречит женщина. – Что вы имеете в виду миссис Лузак?
– Что ж, поскольку, судя по всему, сейчас вполне уместно иллюстрировать гипотеза случаями из жизни, – тихо заговорила Амрита, – позвольте мне рассказать о двух происшествиях, которые я наблюдала вчера
– Извольте. – Улыбка Чаттерджи теперь больше походила на гримасу.
– Вчера я завтракала в открытом кафе в «Оберое», – начала она. – Мы с Викторией сидели за столиком одни, но вокруг было много народу. За соседним столиком расположились лётчики из «Эйр–Индия». В нескольких футах от нас женщина из касты неприкасаемых подстригала траву ручным ножницами...
– Прошу прощения, – перебил Чаттерджи, и неприятная гримаса явственно поступила на его гладком лице. – Мы предпочитаем говорить «лицо определённого класса».
Амрита улыбнулась
– Да, я это знаю, – сказала она. – Определённый класс, или хариджан, «возлюбленные Бога». Я выросла при этих условностях. Но это не более чем эвфемизмы, мистер Чаттерджи, и вам это хорошо известно. Она относится к определённому классу, потому что появилась на свет в этой касте – и в ней же умрёт. Её дети почти наверняка проведут жизнь за той же холуйской работой, что и она. Она – неприкасаемая.
От улыбки Чаттерджи повеяло холодом, но он промолчал.
– Одним словом, она приседала, подрезала по травинке за раз, передвигаюсь по двору походкой, которая показалась мне очень болезненный. Никто не замечал её. Эта женщина оставалось для всех такой же невидимой, как и трава, которую она подстригала.
Накануне ночью скорее упал электропровод. Он повис над газоном во дворе, но никто и не подумал починить линию или отключить ток. Официанты просто пригибались, проходя в сторону бассейна. Неприкасаемая женщина наткнулась на него во время работы и хотела убрать с дороги. А провод не был изолирован.
Когда она до него дотронулась, её сильно тряхнуло, но она не смогла запустить выпустить провод из рук. Боль, наверное, была адская, однако женщина издала лишь один страшный вопль. Она буквально извивалась на земле, убиваемая током прямо наших глазах.
Я говорю «на наших», мистер Чаттерджи. Официанты стояли сложив руки и смотрели. Рабочие на возвышении рядом с этой женщиной безучастно поглядывали вниз. Один из лётчиков рядом со мной отпустил какую-то шутку и снова принялся за кофе.
Я не очень-то быстро соображаю, мистер Чаттерджи. Всю свою жизнь я старалась повернуть обстоятельства так, чтобы другие делали за меня даже самые простые вещи. Я всегда просила сестру покупать для нас билеты на поезд. Даже сейчас, если мы с Бобби заказываем пиццу на дом, я прошу его позвонить по телефону. Но когда прошло с полминуты и стало ясно, что никто из присутствующих – а там было не меньше дюжины мужчин – не спасёт бедняжку от смерти, я сорвалась с места. Особого ума или смелости не потребовалось. Возле двери стояла метла. Я убрала провод с её руки при помощи деревянной ручки.
Я уставился на свою жену. Амрита мне об этом ничего не сказала. Чаттерджи как-то растерянно кивал, но я первым обрёл дар речи.
– Она сильно пострадала?
– По всей видимости, нет, – ответила Амрита. – Был разговор, чтобы послать её в больницу, но через 15 минут она уже снова подстригала траву.
– Да-да, – заговорил Чаттерджи. – Всё это очень интересно, но не должно рассматриваться вне контекста...
– Второй случай произошёл примерно через час после первого, – ровным голосом продолжала Амрита. – Мы с приятельницей покупали ткань для Сари возле кинотеатра «Элита». Пробка тянулась на несколько кварталов. Посреди улицы стояла старая корова. Люди кричали и сигналили, но никто не пытался сдвинуть её с места. Вдруг корова стала мочиться и выпустила на мостовую целый поток. На тротуаре возле нас стояла девочка – очень милая, лет пятнадцати, в свежей белой блузке и красной косынке. Эта девочка тут же выбежала на проезжую часть, погрузила руки в поток мочи и плеснула себе на лоб.
В тишине слышался лишь шелест листвы. Чаттерджи посмотрел на свою жену, затем вновь перевёл взгляд на Амриту. Кончики его пальцев бесшумно барабанили друг о друга.
– Это и есть второй случай? – спросил он.
– Да.
– Миссис Лузак, хоть вы с детства и не были в своей стране – в Индии, – вы наверняка должны помнить то уважение, которое мы питаем к коровам как символам нашей религии.
– Да.
– И вам должно быть известно, что не все люди в Индии разделяют... э-э–э... Страх западного человека перед идеей классовых различий.
– Да.
– А разве вам не известно, что моча... особенно моча человека... по мнению многих местных жителей, обладает сильными духовными и медицинскими качествами? Знаете ли вы, что наш нынешний премьер-министр, мистер Мораджи Десаи, каждое утро выпивает по несколько унций своей собственной мочи?
– Да, я это знаю.
– Тогда, признаюсь честно, миссис Лузак, не понимаю, о чем говорят ваши «случаи», кроме как разве что о не совпадении культур и вашем отвращении к национальным традициям родной страны.
Амрита покачала головой.
– Дело не в различие культур, мистер Чаттерджи. Как математик, я стараюсь рассматривать разные культуры достаточно абстрактно, в виде соприкасающихся систем с определёнными общими элементами. Или, если угодно, в качестве серии человеческих экспериментов, определяющих, как жить, думать, как вести себя по отношению друг другу. Возможно, благодаря собственным прошлому – потому что я ещё в детстве много путешествовала – я достаточно объективно отношусь к различным культурам, с которыми сталкивалась и в окружении которых жила.
– Да?
– А в индийской системе культурно установок, мистер Чаттерджи, я нахожу некоторые элементы присущие не многим культурам... А если такого рода особенности и присутствовали в культурах некоторых стран, то их предпочли не сохранять. В своей собственной стране я нахожу укоренившийся расизм, который, вероятно, находится за пределами обычных сравнений. Я нахожу, что та философия ненасилия, на которой я воспитана – и которая мне больше всего по душе, – продолжает разрушаться преднамеренными и бессердечными проявлениями дикости среди её сторонников. А тот факт, что наш премьер-министр, мистер Чаттерджи, выпивает несколько стаканов своей мочи в день, не делает подобную практику привлекательной для меня. Как и для большей части остального мира. Мой отец часто напоминал мне, что, когда Махатма ходил от деревни к деревне, первое, что он проповедовал, было не братство людей, не антибританские акции или ненасилие, но основы – самые элементарные основы – гигиены человека.
Нет, мистер Чаттерджи, будучи индианкой, я не могу согласиться, что трудности Калькутты представляют собой миниатюрную копию повсеместных городских проблем.

- Я хотел убраться из Калькутты, и шеф моего бюро… бедолага, что помер через пару лет от цирроза печени… в общем, этот говнюк дал мне задание осветить открытие моста где-то в Бенгалии. Я хочу сказать, что там не было еще даже железной дороги, соединяющей два куска джунглей через реку шириной ярдов двести и глубиной дюйма три. Но мост тем не менее был построен на одно из первых денежных поступлений из Штатов после войны. Вот я и должен был освещать открытие.– Эйб замолчал и выглянул из окна. Откуда-то с улицы донеслись сердитые выкрики на испанском. Эйб, казалось, не слышал их.– Так что работенка была не из самых приятных. Проектировщики и строители уже исчезли, а открытие представляло собой обычную мешанину из политики и религии, что для Индии вполне обычно. В тот вечер было слишком поздно возвращаться на джипе – как бы там ни было, я не спешил вернуться в Калькутту,– и я остался в маленькой гостинице на окраине деревни. Возможно, эта деревня ускользнула от глаз британской инспекции во времена раджей. Но ночь была чертовски душной – когда даже пот не стекает с кожи, а висит в воздухе,– а москиты просто сводили меня с ума. В общем, где-то после полуночи я встал с постели и пошел к мосту. Выкурив сигарету, я отправился назад. Если бы не полнолуние, я бы этого не увидел.
Эйб вынул сигару изо рта. Он скривился с таким видом, будто она была такой же противной, как и его физиономия.
– Ребенку вряд ли было больше десяти лет, а может, и меньше. Он висел на куске арматуры, торчавшем из бетонной опоры с западной стороны моста. Наверное, он умер не сразу и еще некоторое время боролся за жизнь, после того как штыри пронзили его…
– Он что, забирался на новый мост? – спросил я.
– Тогда я так и подумал,– ответил Эйб.– Именно это представители местной власти и сообщили во время расследования. Но пусть меня повесят, если я могу объяснить, как он умудрился наткнуться на те штыри… Ему пришлось бы оттолкнуться и спрыгнуть с самой верхотуры. Уже потом, через несколько недель, когда господин Ганди закончил поститься, а в Калькутте прекратились волнения, я отправился в тамошний британский консулат, чтобы раздобыть экземпляр повести Киплинга «Строители моста». Ты ведь читал эту повесть?
– Нет,– ответил я.– Терпеть не могу ни поэзию, ни прозу Киплинга.
– А стоило,– заметил Эйб.– Малая проза Киплинга весьма недурна.
– И о чем повесть? – спросил я.
– В общем, она о том, что строительству любого моста приходит конец. А у бенгальцев на этот счет была тщательно разработанная религиозная церемония.
– И в этом нет ничего необычного? – спросил я, почти догадавшись, к чему он клонит.
– Ни капли,– сказал Эйб.– В Индии любому событию посвящена какая-то религиозная церемония. Именно бенгальские обычаи и побудили Киплинга написать эту повесть.– Эйб сунул сигару обратно в рот и продолжал говорить сквозь сомкнутые зубы: – По окончании строительства любого моста приносили человеческую жертву.
– Правильно,– сказал я.– Великолепно.– Собрав фотокопии, я сунул их в папку и встал, намереваясь уйти.– Если вспомнишь еще что из киплинговских сказок, обязательно позвони, Эйб.