Стихи. Сонеты. Размышления

Безусловно, Петрарка не даром знал себе цену. Смелый человек, воспевший не только правителей, но и самого себя пред средневековыми обитателями легендарного Капитолия и "плебеями". И вот, по прошествию стольких лет мы можем наблюдать не потерявший силу прекрасный труд, пример красноречия и отменного стиля. Это слово -- плод забытой в наши дни Африки, посвященной полководцу Публию Корнелию Сципиону.

"Юношу я узнаю из позднего племени внуков, Что при скончанье времен породит италийская область... Муз, отлетевших давно, он в последний момент своей песней Вновь созовет и сестер восстановит в их древнем величье На Геликоне, пускай вкруг бушуют свирепые бури. Имя ему — Франциск; словно дом из камней, воедино Он соберет все деянья великие, коим свидетель Был ты, — испанскую брань, труды ливийских походов, Всю Сципиаду твою..."

Кто сможет так теперь?
Прежде всего я отделяю поэтов и поэтов-мыслителей, они обожают и упиваются преимущественно историей, философией да и остальными науками не гнушаются.

Когда в принадлежащей перу Петрарки, последней песне Африки, поэт Энний, что являлся спутником Сципиона, спросил у явившегося к нему в ночном видении Гомера -- кто же тот юноша, скрытый в долине, ветвью зеленого власа подпоясавшись, сидит средь молодого лавра и сердечно высокие думы перебирает? Гомер ответил ему этими словами, приведенными мною ранее. (Эх, Фантазии поэтов безграничны...): )

В письме к своему другу, представителю духовенства Джованни Баррилии, серия которых была написана в промежутке между 1300 и 1355 годах, Франциск Петрарка описал свое поэтическое венчание от имени сицилийского владыки (Рим он выбрал сам, были предложения из Рима и Парижа) Роберта Мудрого, но водрузил лавр почтенный муж Стефан, и накинул на гения слова накидку самого правителя тоже он.

Прекрасный перевод, строки читаются и ты мысленно представляешь певучий язык оригинала.

...Когда он поднимется, толпа и кто-то декламирует речь, и Петрарка читает пару строк, чувствуешь атмосферу, как в зрелищном фильме типа Гладиатор (только со средневековым мутным и пасмурным оттенком), мурашки по коже...

Мне нравятся такие исторические бесценные труды и взгляды богобоязненных мужей прошлого, их смирением в благодарном довольстве пред Богом, искренней любовью в дружбе: "Только тебя средь всего торжества мои взоры искали,
Друже, и мысленно я без конца тебя звал и молился;
В памяти сердца, однако, меня драгоценный твой образ
Не оставлял" - так завершается его письмо к другу Джованни. Если бы тогда был интернет, никто бы не вскрыл их личную переписку... Впрочем, будь Франциск на онлайн-конференции, он не сыскал бы должной славы.
 
Он благодарил Бога за милости, оказанные ему. Петрарка настаивает на том, что чисто логические способы постижения Бога ведут не к знанию, а к безбожию. Попробуй в наше время поговори на эту тему... Тебя, по крайней мере, назовут сумасшедшим, либо, что еще хуже, фанатичным радикалом. Печально...

Кто бы знал, что человек, отец-юрист которого вместе с Данте Алигьери (та самая Божественная комедия (она и вправду -- божественна)) был изгнан из родной Флоренции и оставил сыну в наследство ничего кроме... рукописи трудов Вергилия, будет венчан при сенате в Капитолии!

Сам Петрарка, став почтенным человеком в Риме и с сопутствующими привилегиями, постепенно перестал вспоминать этот день, а если и говорил, то с долей иронии, не вспоминая данный труд.

Несмотря на это, день венчания Петрарха традиционно считают началом эпохи Возрождения, а сам Петрарка мечтал о возрождении Римской Великой Империи (о чем, бывало и проповедывал). Кстати, новый Папа, Иннокентий Четвертый считал его... магом, потому что тот любил и занимался Вергилием. (Как истинный Папа он считал себя наместником Всевышнего, мощь которого была больше мощи царей земных. Поэтому небожитель активно вмешивался в чисто мирские дела).

Я чувствую мощное воздействие Публия Вергилия Марона (его Георгики и Энеиды (поясняю -- это историческое римское произведение, поэтический баттл-ответ Гомеру)).
Ох уж эта греко-римская, римско-греческая борьба... Похоже, она никогда не закончится ♡♡♡
Ой, простите, отвлеклась. Это воздействие было Вдохновением.
Но только исторической темой Петрарка не ограничился. Его мадригалы, секстины, сонеты, канцоны были для музыкантов эпохи Возрождения основой. Потом этот интерес угас и вновь воспылал не так давно -- для Шуберта, Листа и др.
Предлагаю пару строк -- сколько чистой любви и красоты. (Сам он называл данную тему несерьезным баловством, даже немного смущаясь).

Свет вечной жизни — лицезренье Бога,
Не пожелаешь никаких прикрас,
Так счастлив я, Мадонна, видя вас,
При том, что жизнь — лишь краткая дорога.

Как никогда, прекрасны вы, коль строго,
Коль беспристрастно судит этот глаз.
Как сладок моего блаженства час,
В сравненье с коим и мечта убога.

Он пролетит — и это не беда.
Чего желать? Кого-то кормят звуки,
Кого — растений сладкий аромат,

Кого живит огонь, кого — вода,
А мне от них ни радости, ни муки,
Мне образ ваш дороже всех услад.

А сейчас современные Мужчины нам говорят.., впрочем Вы и сами все знаете :(

А если б он дописал свою рукопись о жизни Цезаря? Такой поэт и такая личность? Ждала б нас вторая Африка. Но, не судьба. А жаль...

А будет ли грехом, или кто-то обидится, если я признаюсь, что разделяю название одного его труда (и некоторое содержание) "Моя тайна, или Книга бесед о презрении к миру"?
Время-время. Вот скажите мне -- чем, на что и куда мы падаем? Ведь ниже только яма.

Не очень люблю старинные произведения. Частично из-за стиля написания, витиеватого и несколько запутанного. Частично из-за идей, закладываемых автором, которые морально устаревают за прошедшие годы и столетия.

Так вышло и с этой книгой. Язык настолько перемудрённый, что в тексте банально увязаешь. Предложение на целую страницу в лучших традициях Толстого, и к его концу с трудом помнишь начало.

Произведение написано в 14 веке, и это, конечно, сказывается на впечатлениях при прочтении. Ни с одной заложенной автором мыслью, которую он подаёт как истину в последней инстанции, я категорически не согласно. Начиная с той, что во всех своих несчастьях человек виноват сам. Я не считаю себя фаталистом, но и с такой кардинальной точкой зрения не могу согласиться. Другая мысль - о том, что любая любовь греховна, заводит меня в логический тупик.
Если любить - такой грех, то как предполагается заводить детей и продолжать род человеческий? Или надо размножаться без любви, исключительно из рациональной необходимости? Как-то странно получается.

И с каждой такой заложенной автором мыслью я не могла согласиться. Эта псевдомораль, такая прилизанная, одухотворённая, напыщенная... в общем, совершенно не моя история. С исторической точки зрения, конечно, произведение представляет интерес, но мне как рядовому читателю книга мало что даёт.

Августин

... Человек - животное, или, скорее, царь всех животных. Всякий ребенок признает, что человек - одаренное разумом и смертное животное. Если ты увидишь кого-нибудь, в ком разумное начало достигло такой силы, что и самое имя человека он заслуживает лишь настолько, насколько руководится разумом-недостаточно этого для звания «человек»; главное же, если он проникнут сознанием своей смертности, мыслью о ней обуздывает себя и, презирает преходящие земные вещи- в лице такого лишь получишь верное представление об определении "человек".
Недостаточно воспринимать слово «смерть» внешним слухом : лучше представлять как уже холодеют конечности, а середина тела еще пылает и обливается предсмертным потом, судорожно поднимается и опускается живот, глубоко запавшие гаснущие глаза, взор, полный слез, наморщенный свинцово-серый лоб, впалые щеки, почерневшие зубы, твердый, заостренный нос,губы, на которых выступает пена, цепенеющий и покрытый коркой язык, сухое небо, усталую голову, задыхающуюся грудь, хриплое бормотанье и тяжкие вздохи, смрадный запах всего тела и в особенности ужасный вид искаженного лица. Поэтому в некоторых монашеских орденах не без глубокой мудрости соблюдается правило, чтобы послушествующие строгому уставу созерцали тела усопших в то время, когда их моют и готовят к погребению, дабы воспоминание о горестном зрелище удерживало страхом их души от всех надежд преходящего мира. Вот что я разумел под словами "глубоко проникать", а не так, как вы случайно, по привычке произносите слово "смерть"...
Итак, даю тебе знак, который никогда тебя не обманет: каждый раз, когда, размышляя о смерти, ты останешься неподвижным, знай, что ты размышлял без пользы, как о любой другой вещи; но если во время самого размышления ты будешь цепенеть, дрожать и бледнеть, если тебе будет казаться, что ты уже терпишь смертные муки; если тебе придет на мысль, что лишь только душа выйдет из этих
членов, она должна тотчас предстать на вечный суд ,наконец, что более нечего надеяться ни на телесную красоту, ни на мирскую славу, ни на талант, ни на красноречие, ни на богатство или могущество, что судью нельзя ни подкупить, ни обмануть, ни умилостивить, что сама смерть не конец страданий, а лишь переход к новым; если к тому же ты представишь себе тысячи разнообразных истязаний и пыток, и треск и гул преисподней, все эти беды, бесконечную непрерывность мучений, и отсутствие всякой надежды на их прекращение, и сознание, что Господь более не сжалился и гнев его пребудет вовеки; если все это одновременно предстанет твоему взору, не как выдумка, а как действительность, не как возможность, а как необходимость почти уже наступившая, и если ты будешь не мимоходом, а усердно предаваться этим тревогам, и не с отчаянием, а с полной надеждою, что Божья десница властна и готова исторгнуть тебя из всех этих бед, лишь бы ты обнаружил способность к исправлению, и будешь стоек в своем желании, - тогда будь уверен - ты размышлял не напрасно.

Франциск

Признаюсь, ты глубоко потряс меня, нагромоздив пред моими глазами все эти ужасы, но так да дарует Господь прощение…А после я возвращаюсь к привычному образу жизни. Какое скрытое препятствие виною, что это размышление не дает мне ничего, кроме терзаний и страха? Я остаюсь тем же, каким был раньше… Почему напряженное размышление о смерти, которое, по твоим словам, оказывает такое чудесное действие, мне одному не принесло пользы?

Августин

На обращение одного можно надеяться, на обращение другого - нельзя. Почти к каждому умирающему применимы слова поэта: - Долгие годы себе он сулил и седин украшенье.

Вот что могло тебе вредить, потому что и твой возраст, и крепкое телосложение, и умеренный образ жизни, быть может, внушали тебе надежду. Я не отрицаю, что твоя душа прекрасно устроена свыше, но,будь уверен, благодаря соприкосновению с телом, в коем она заключена, она утратила значительную часть своего первоначального благородства, и больше того - оцепенела за столь долгий срок и как бы забыла и о своем происхождении, и о своем небесном творце. Вергилий превосходно изобразил как страсти, рождающиеся из общения с телом, так и забвение своей чистейшей природы, когда говорил:

Дышит мощь огневая, небесное теплится семя
В чадах земли; но связало ту мощь греховное тело,
Перстная плоть притупила, расслабила смертные члены.
В душах отсюда желанье, и страх, и довольство, и мука -
Сумрак в темнице слепой, и не брезжит эфир светоносный.

Узнаешь ли ты в словах поэта то четырехглавое чудовище, которое так враждебно человеческой природе?
Франциск

Узнаю как нельзя яснее четырехчленную страсть души; она состоит из двух частей, сообразно отношению души к настоящему и будущему, и каждая из этих частей, в свою очередь, делится на две новые, сообразно пониманию добра и зла; так, словно в противоборстве четырех ветров гибнет спокойствие духа.

Августин
На нас оправдываются слова апостола: "Тленное тело отягощает душу, и эта земная храмина подавляет многозаботливый ум". Ибо накопляются без счета идеи и образы видимых вещей, входят через плотские чувства и, будучи впущены поодиночке, толпами теснятся в недрах души; они-то отягощают и приводят в замешательство душу, не созданную для этого и неспособную вместить так много уродства. Отсюда эта чумная рать химер, которая раздирает и дробит ваши мысли и своим пагубным разнообразием заграждает путь светоносным размышлениям… Цицерон, уже проникнутый ненавистью к заблуждениям своего времени,говорит где-то: "Они ничего не умели видеть душою и все сводили к чувственному зрению; но задача всякого сильного духа - отвлекать мысль от чувственных впечатлений ..".

Франциск

Я знаю это место: оно в "Тускуланских беседах".

Августин
Так же случается с теми, кто много сеет на тесном месте; ростки давя один на другой, мешают друг другу, в слишком занятой душе корни не производят ничего полезного,и ты беспомощно мечешься сюда-туда в странной нерешительности и ничему не отдаешься вполне. Поэтому каждый раз, когда дух, способный при благоприятных условиях восстановить свое благородство, обращается к тем мыслям о смерти, что ведут к жизни, он не в силах удержаться там: толпа разнообразных забот теснит его и отбрасывает назад. Так по причине чрезмерной подвижности гибнет столь благодетельное намерение и возникает тот внутренний раздор.
Отложим остальное, если позволишь,на завтра, а теперь немного отдохнем в молчании.

Петрарка выстроил своё произведение в форме диалога с Блаженным Августином, которого он глубоко уважал. Августин явился ему якобы во сне и между нами завязался философский спор о жизни и её составляющих.

Немного сложноват язык (точнее отдельные фразы) и витиеватость предложений, свойственная тому времени, что приходилось порой несколько перечитывать фрагмент, чтобы докопаться до сути сказанного. Очень часто цитируются изречения Вергилия, Горация, Овидия, Цицерона, Сенеки, самого Августина и фрагменты других произведений Петрарки (всё это в стихотворной форме - что ещё сложнее для восприятия)

А в целом, довольно интересный вышел чисто философский диалог. Августин всё пытался убедить Петрарку в том, что нельзя сетовать на свою судьбу, и не просто желать всё исправить - а именно действовать. Они рассуждали о том, что нужно видеть красивое не только глазами, но и душой. Мне понравилась мысль о красноречии - насколько порой скудны бывает наша речь, даже если мы много знаем и много читаем. Нам бывает недостаточно слов для выражения мысли. (Сама часто сталкиваюсь с тем, что на словах всё выходит как-то топорно по сравнению с тем, что сидит в мыслях).

Много разговоров о том, что и сейчас для нас актуально - нет ничего более хрупкого, чем наше тело, здоровье и тем более, красота; что сила и красота могут скрывать жалкую душу; богатство, которого мы жаждем, на тот свет не забрать - а наследство сеет раздор между потомками; важно жить по своим убеждениям, а не по законам безумствующей толпы; не стоит тратить жизнь на бестолковые дела и уныние, ведь каждый день может стать последним. Не обходят стороной любовь и славу, главные ошибки Петрарки, по мнению Августина (там длинная и особенная история).

В общем, есть над чем в очередной раз задуматься. Каждая информация оказывается полезной и чему-то учит нас, где-то просто напоминает о сути.

Удивительно для меня, что уже в те века появились такие истины "что имеем не храним, потерявши - плачем" (по мнению Августина таков удел человека), и "клин клином вышибают" (так писал Цицерон). Мне казалось, что подобные умозаключения родились гораздо позже. Иногда приятно ошибаться).

Невероятно много было цитат, приведу одну, с которой на 100% согласна:
"Если в чрезмерном препирательстве истина тонет, то умеренный спор многих приводит к истине. Поэтому не следует, по примеру ленивых и вялых умов, без разбора соглашаться со всем, ни равно с горячностью противиться очевидной истине, что явно свидетельствует о сварливом характере"

Лично для меня произведение осталось неоднозначным - простые и понятные мысли порой скрывались за несколько "потрёпанной " слегка усложненной формой. Не сказала бы, что это так сильно отягощает процесс чтения, но периодически устаешь от этой , непривычной для современного читателя, оболочки.
Этот факт в какой-то степени даже ироничен, ведь в книге Августин , беседуя с главным героем (коим является сам Автор), рассматривает жизнь с ее человеческими пороками через призму смертности души и духа человека, и того что его окружает или же он сам создает. Но если отбросить придирки к форме, то я предпочту считать произведение Петрарки бессмертным - вне времени, но в самой сути жизни.

"...пока я читал, они были мне очень полезны, но едва я выпускал книгу из рук, мое согласие с нею тотчас исчезало совершенно."

Вполне неплохое произведение. Здесь, даже, можно подчеркнуть особый житейский смысл и посыл, но он прошёл через камни времени, и тело мысли совсем потрепалось - тяжело определить его после стольких лет.

Перед прочтением стоит понимать, что написано оно было в доренессансное время и там явно будет мало того, что актуально в наши дни. Очень полезно произведение для церковнослужащих, филологов, историков, философов, ищущих произведения средних веков(стоящие).

Написано несложно - в форме диалога, каких-то сложных терминов нет, отсылок мало, так что читается легко и непринужденно.

Что мы знаем о зависти? О пустоте большинства наград и премий? Важно ли, когда ты любишь ИЛИ важнее, когда Тебя полюбили? Помогают ли жить человеку мысли о неминуемой смерти? И как тогда относиться к "остатку" жизни и сил? И хороша ли "жажда жизни"? Ведь кто вечно начинает-никогда не заканчивает... По двум только письмам прославленного Франческо Петрарки можно судить, что заботило гения, когда ему только-только стукнуло 55 лет...

XXI 15. ИОАННУ ИЗ ЧЕРТАЛЬДО, ОПРОВЕРЖЕНИЕ РАСПРОСТРАНЯЕМОЙ ДОБРОЖЕЛАТЕЛЯМИ
КЛЕВЕТЫ
Поверь, мне нет ничего более чужого, никакая чума мне не отвратительней, чем зависть; для меня едва ли есть что в мире тяжелее зрелища заслуженных людей, лишенных славы и награды. Не то что я жалею тут об уроне для себя лично нет, я оплакиваю всеобщую участь, видя, как постыдным искусствам достаются награды благородных, - хоть знаю, что, как ни зовет к труду надежда заслуженной славы, настоящая добродетель сама себе поощрение и награда, сама себе поприще и венец победителя.
В самом деле, кто - не говорю сейчас, когда искусство слова давно умерло и оплакано, но во время его высшего расцвета, - был в любой его области первым? Почитай сенековские "Декламации": такое не приписывается ни Цицерону, ни Вергилию, ни Саллюстию, ни Платону. Кто преуспеет в том, в чем было отказано таким талантам? Достаточно превзойти всех в каком-то одном роде. Это так, и пусть сеятели клеветы умолкнут…
И хотя в человеческом мире нет, кроме добродетели,ничего более святого, богоподобного и небесного, чем дружба, однако, по-моему, есть разница, ты ли полюбил или тебя полюбили; дружбу, где мы отвечаем любовью на любовь, надо намного бережней хранить, чем ту, где мы только принимаем.

XXI 12. ФРАНЦИСКУ, ПРИОРУ МОНАСТЫРЯ СВ. АПОСТОЛОВ ВО ФЛОРЕНЦИИ,
О РАССЛАБЛЕНИИ ТИСКОВ ВРЕМЕНИ И УЛОВЛЕНИИ УСКОЛЬЗАЮЩЕЙ ЖИЗНИ

Я положил себе раздвинуть тесное пространство жизни. Ты спросишь, приемами какого искусства это можно сделать. Время стремительно летит, и его нельзя обуздать никакими уловками: спишь ли, бодрствуешь - часы, дни, месяцы, годы, века скользят в небытие; все под луной, едва возникнув, спешит вперед и с дивной быстротой влечется к своему концу. Скажу тебе. Прежде всего - настроить душу на любовь к концу; ведь в самом деле, что благоразумней, чем научиться охотно делать то, что и поневоле все равно придется сделать? Когда душа научится не бояться пустых вещей, естественные любить, а неизбежных даже желать, она будет безмятежно и бодро ожидать того, чего с такой тоской и с таким трепетом ожидает человеческий род. Думаю, такого способны достичь только исполнившие все то, ради чего главным образом и хотели жить, - редкий род людей, преданный только стремлению к добродетели…
К этой цели не приходят подвластные своим хотениям: вечно начиная, они никогда не завершают - никогда не налить доверху дырявый и разбитый горшок, нет конца бесконечности, а жадная
похоть всегда свежа, всегда только что началась, всегда маняща и бесконечна; кто следует за ней, пускается поэтому в бесконечный путь, не знает и не может знать покоя, поскольку влекущее его хотение не утолить. Жизнь таких не кончается, а прерывается, отрезается недотканным холстом, обрубается, тогда как у выполнивших жизненный долг остается в запасе блаженство покоя, - у тех жизнь иссякает незавершенной, у этих, завершенная, длится, и жизнь только тогда начинает быть радостной, только тогда настоящей, когда она завершенная
Хотелось бы мне начать ценить время раньше, да молодой ум к тому не расположен: изобильный владелец плохой оценщик, хоть в таком деле иметь в изобилии и воображать, будто имеешь, - одно и то же, подобно тому как и всякое вообще заблуждение кроется не в вещах, а в представлении о них. Ни один смертный не имеет времени в достатке, только не все одинаково ясно видят свою нищетуДля всякого возраста остаток жизни равно тонет во мраке, цветущему юноше он обеспечен ничуть не больше, чем горбатому и дряхлому старику, разве что юноша большего ждет, а потому чаще и горше обманывается; и наоборот, кто меньше надеется, тот часто крепче стоит на ногах.
Семь часов, блаженствуя на золотом ложе, спал Август, да и то не полных, потому что заботы прерывали сон. Заключу договор со своими глазами, чтобы они удовлетворились шестью; два часа пойдут на прочие необходимости, остаток достанется мне. Говоришь, не смогу? Дав слово и уже испробовав - могу! "Нет для смертных ни в чем преград", - говорит Флакк. Так оно и есть. Косность делает для нас кое-что невозможным, но нет совершенно ничего неприступного для добродетели; мы многое сумели бы, если бы не отчаивались еще прежде всяких попыток. Были, гласит молва, и такие, что на крыльях устремлялись в небо, и такие, что сохраняли жизнь в глубине волн, -вещи редкие, согласен, но они ведь только нас и влекут; вообще обычное прискучивает, редкостное захватывает.
От нехватки времени я в подражание Августу при стрижке и бритье обычно или читаю, или пишу, или слушаю, или диктую, а еще -не помню, чтобы такое говорилось о нем или о ком бы то ни было, - я взял себе обыкновение делать то же в пути и за столом. Не раз я, странно сказать, верхом на лошади достигал одновременно и конце пути, и конца песни; среди снеди всегда торчит деревенское перо, и никакой стол не накрывают мне без записных табличек. Среди ночи я тоже часто, просыпаясь, при затухшей свече первым делом хватаю из-под подушки перо и, пока не улетучилась мысль, в темноте пишу такое, что с возвращением дня едва могу разобрать.Вот мои заботы. Другим, может, покажется, что я гонюсь за славой, но ты в этом чистосердечном рассказе угадаешь мою жизнь и настроение и поймешь,что мне отсюда больше стыда, чем славы, - что в преклонном возрасте у меня забота о чем-то другом, кроме как о душе. Но таков я, и даже убеждаю себя,что и для души окажутся полезны мои труды. Не даром я отдаюсь им все беззаботней и радостней, - как сказано, "старею и ежедневно учусь чему-то". "И чему же, - спросишь, - ты еще считаешь нужным учиться?" А многому: учусь! как по доброй воле перестать быть юношей и чему всегда с жадностью учился, но тут любых уроков мало, - учусь стареть, учусь умирать.
Все больше благодарю наступающую старость за избавление от злых пут и облегчение от тягостного груза. Вывожу отсюда, что незаслуженно считают ее бесславным возрастом: что приписывает старости толпа, винящая природу и извиняющая себя, имеет причиной не возраст, а распущенность. В любом возрасте, как только человек становится способен мыслить и судить, есть место для добродетели и порока, для славы и позора. Вот уж действительно: как осени самой по себе еще мало для урожая,но, если позаботиться обо всем летом, она будет далеко не неприятным временем года, так старость, венчающая долгие годы косности, будет и нищей,и тоскливой, и бесплодной, и бесполезной частью жизни, но если та же старость была заботливо подкреплена в молодости упорными занятиями, она и богата, и плодовита добрыми искусствами, и полезна, и радостна. Будь она даже только тем хороша, что смягчает жар предшествующих эпох жизни, все равно, по-моему, было бы с избытком причин и желать, и любить ее.
Пусть другие жадно ищут богатств, почестей или наслаждений - я здесь положил себе и богатства, и почести, и наслаждения. Со всех сторон меня окружают оставленные великими людьми примеры; от них слюнки текут, сонная одурь спадает и горячка дела не оставляет усталого всю ночь. Не думай, что Фемистокл и Мильтиад одни, их много. Вот с помощью какого искусства я пытаюсь обуздать, как могу, бег стремительного времени, вырвать этот невеликий остаток дней у смерти, читая, пиша, думая, бодрствуя; ведь если сон есть смерть, как говорили великие люди, то бодрствование - жизнь, и хоть так я проживу на несколько часов дольше.
13 ноября 1359 год.
Повторюсь и расскажу, какого образа жизни сейчас придерживаюсь и какому роду людей следую.
Есть люди, которые не желают возлежать иначе, как внутри отделанныхслоновой костью стен, на мягком пуху или на постели из свежесорванных лепестков розы, и не считают возможным утолять жажду иначе, как из золотых и драгоценных чаш. К чему? Что пользы быть в их числе? Я, наоборот, хотел бы лучше не уметь долго выносить роскошь, чем не уметь обходиться без нее! Есть и люди, которых роскошь раздражает, от непрерывных удовольствий тошнит; если позволено похвалиться перед тобой, труд и не в меньшей мере природа сделали меня одним из таких.
С ранних лет меня за редчайшими исключениями отпугивали изысканные яства и всегда - долгие обеды и пиры до ночи; у меня всегда было свойство, которое в более позднем возрасте приписывает себе Флакк, "скромная пища и сон на траве у ручья мне по нраву". Веришь или не веришь, но я всегда отшатывался от наслаждения и роскоши не столько из стремления к добродетели, которую любил, увы, недостаточно, сколько из презрения и ненависти к ним самим, из страха перед идущей за ними скукой и из отвращения к роду жизни, который толпе кажется счастьем. Иногда, правда, бунтует душа, бунтуют глаза - в душу прокрадывается желание быть как все, в глаза усталость, и когда во время частых ночных бдений я вижу их теперь в зеркале утомленными и отечными, а ведь когда-то смотрел на них с удовольствием, безумец, то дивлюсь и молча спрашиваю себя, я ли это. Но их бунт таков, что его легко бывает подавить.
Теперь мне уже приходится вооружаться невозмутимостью чела и духа больше против стыда за потертость своего костюма, чем против тщеславной гордости за его изысканность