Тропик любви

в припадке особенно болезненной тоски и одиночества я шел по улице

«Все, чего я хочу в жизни, — говорит он задумчиво, — это читать, мечтать и ебаться — и так все время. — Произнося это, он смотрит на меня с мягкой, вкрадчивой улыбкой. — Как тебе нравится моя улыбка? — спрашивает он и добавляет с отвращением: — Господи, где мне найти богатую бабу, которой бы я мог так улыбаться?»

Я иду по улице, и во мне бульбулькает приготовленная речь вроде разболтанного смеха миссис Рен.

Для меня любить Жермен было бы так же нелепо, как любить паука.

Но этот Шуман… он хватает меня за душу, отвлекает от скулящей Эльзы, и мои мысли уносятся в прошлое.

Мир - это сам себя пожирающий рак.

Это окончательно испортило мое настроение - до такой степени, что я даже отказался от кофе, хотя начинался дождь.

Для поисков пропущенной запятой нужна большая сосредоточенность, чем для рассуждений о философии Ницше.

Обычная англосаксонская болезнь — острый приступ угрызений совести.

У Филмора — бронхит, у княгини — триппер, у меня — геморрой.

Я англичанка, — отвечает она. — То есть вообще-то я родилась в Польше, но мой отец был ирландец.

Можно ли болтаться весь день по улицам с пустым желудком, а иногда и с эрекцией?

Чувство бесконечной бессмысленности охватывало меня всякий раз, когда я подходил к воротам лицея. Снаружи он выглядел мрачным и заброшенным, внутри — заброшенным и мрачным. Сам воздух, казалось, был пропитан грязной бесплодностью, туманом книжных наук. Шлак и пепел прошлого. Через неделю после приезда мне уже казалось, что я здесь всю жизнь. Это был какой-то липкий, назойливый, вонючий кошмар, от которого невозможно отделаться. Думая о том, что меня ждет, я приходил в полуобморочное состояние.

Мир - не что иное, как зеркало моего умирания; и гибнет он так же, как я, - не меньше, но и не больше. Кто усомниться, что тысячу лет назад я был несравненно более живым, чем сегодня; но разве не то же с миром: покрытый, погребальной пылью тысячелетия, он ныне мерцает бледной тенью тогдашнего. Когда доживешь что-то до конца, не находится места, ни смерти, ни сожалениям, ни мнимому возрождению;

Мы живем в уме, в идеях, осколках. Мы больше не упиваемся дикой внешней музыкой улиц -лишь вспоминаем. Как маньяк, вновь и вновь переживаем мы драму юности. Как паук, что собирает и собирает нить и изрыгает ее в соответствии с навязчивой логарифмической формулой.

"Я думал, что прекрасная книга - это плод того, что есть больного в сознании."

И почти на каждой улице «Отель де л'Авенир» — «гостиница будущего», — что приводит вас в еще более веселое настроение. Столько гостиниц для будущего! И ни одной для прошлого, позапрошлого, давнопрошедшего.

Она говорит так лихорадочно и быстро, словно не верит, что завтра опять будет день.

Я условился сам с собой: не менять ни строчки из того, что пишу. Я не хочу приглаживать свои мысли или свои поступки.