Тропик любви

Ваша близость — это близость планет.

Его волосы — солома. Его мысли — солома. Его жена — тоже солома, но немного еще влажная.

"Даже сейчас, когда мир разваливается, Париж Матисса продолжает жить в конвульсиях бесконечных оргазмов, его воздух наполнен застоявшейся спермой, и его деревья спутаны, как свалявшиеся волосы. "

Чем решительнее ваши шаги навстречу
миру, тем стремительней он убегает от вас. Никому не хочется истинной любви,
истинной ненависти. Никто не даст вам прикоснуться к сокровенным недрам,
исключение делается лишь для священника в час исповеди. Пока вы живы, пока
кровь горяча -- вы делаете вид, будто у вас вовсе нет ни крови, ни скелета,
ни покрывающей скелет плоти. Сойдите с газона! Вот лозунг, с которым живут
люди.

На улице можно встретить самых разных сумасшедших, и священник - это еще не худший вариант. Две тысячи лет приучили нас не удивляться этому идиотизму.

Либо мир повредился в рассудке, либо струна моего инструмента натянута недостаточно туго. Заговори я темно и невразумительно, - и меня тут же поймут. Грань меж пониманием и непониманием не толще волоска;

В жизненном уравнении мой знак - бесконечность.

... можно жить вечно, жить в отрицании, столь же прочно и полно или столь же рассеяно и отрывочно, как атом.

Ты живешь плодами своей деятельности, и деятельность это жатва мысли. Мысль и действие - единое целое.

Какого черта доказывать, что ты можешь оправдать чьи-то ожидания, если тебе этого вовсе не хочется? Всякий раз, уже согласившись выполнить чьи-то требования, сталкиваешься с одной и той же проблемой: как остаться самим собой.

Видение конца — не оно ли так властно притягивало к себе людей XVIII столетия? Заглянув в бездну, они ужаснулись. Им захотелось двинуться вспять, еще раз укрыться в тепле женского чрева.

Если вы попали в беду, первым делом обращайтесь к евреям.

Изучать добро — удивительно, потому что это бодрит, живит, обновляет. Но просто быть — еще удивительнее, потому что это не имеет конца и требует демонстраций.

Быть великодушным — это значит сказать «Да!» прежде, чем человек откроет рот. Чтобы сказать «Да» — надо сначала стать сюрреалистом или идеалистом, поскольку вы уже поняли, что значит сказать «Нет». Вы можете даже говорить «Да» или «Нет» в одно и то же время, если хотите сделать больше, чем от вас ждут.

Естественно, то, что они понимали, не имело никакого отношения собственно к книге Бергсона, но разве не в этом и заключается задача такой книги, как эта? Я понимаю смысл книги так: сама книга исчезает из поля зрения, она пережевывается вживую, переваривается и усваивается плотью и кровью, чтобы в свою очередь создать новые духовные ценности и переделать мир.

Бесспорно, нет ничего лучше, нежели ехать в ночном поезде, когда все пассажиры спят, и извлекать из их открытых ртов великолепные сочные кусочки невыговоренной речи. Когда человек спит, в его сознании происходит тьма событий, оно мчится сквозь них, как поезд сквозь тучу летних мух, затягиваемых в его вихревой поток.

Вот что я придумал позавчера: «Данте написал поэму о пр……ей».
Обязательно с отточием: у меня нет ни малейшего желания, чтобы меня разорвали на части цензоры.[10]
Вдумайтесь: роман начинается с пр……ей! С маленькой индивидуальной камеры пыток, до которой, разумеется, не должно быть никакого дела цензорам!
10
В оригинале — иронический обыгрыш: английское слово hell (букв. ад, преисподняя) согласно цензурным установлениям в Великобритании и США в 20–30-е годы входило в число непечатных.

...отчего двойней? почему не тройней? не четверней? какой смысл останавливаться на достигнутом?

Беда в том, что я не могу влюбиться. Я слишком большой эгоист. Женщины только помогают мне мечтать. Я знаю, что это порок - как пьянство или опиум. Каждый день мне нужна новая баба, и если ее нет, я становлюсь мрачным. Я слишком много думаю. Иногда меня и самого удивляет, как я быстро с ними управляюсь и как мало это все для меня значит. Я делаю это автоматически. Иной раз я даже не думаю о них и вдруг вижу, на меня кто-то смотрит, и опять все сначала.