Eichmann in Jerusalem: A Report on the Banality of Evil

Hannah Arendt's authoritative and controversial report on the trial of German Nazi leader Adolf Eichmann first appeared as a series of articles in the "New Yorker" in 1963. This revised edition of "Eichmann in Jerusalem" contains further factual material that came to light after the trial, as well as Arendt's postscript commenting on the controversy that arose over her book.

Жанры

Рейтинг LiveLib

4,2

714 оценок

5
38%
4
47%
3
13%
2
1%
1
0%

Ваша оценка

Прочитали 878Хотят прочитать 2627

Рецензии

Tin-tinka21 ноября 2023 г.
Совесть и клише немецкого бюрократа
Совесть как таковая в Германии явно куда-то пропала, причем настолько бесследно, что люди о ней почти и не вспоминали и не могли даже представить, что внешний мир не разделяет этот удивительный «новый порядок немецких ценностей».
Необычное произведение, которое привлекает любопытной авторской позицией и неординарной подачей материала, но все же вызывает некоторое недоверие и неприятие тона повествования. Слишком много тут писательского «я», ни о какой беспристрастности речи и не идет, хотя Ханна Арендт не занимает чью-либо сторону, но все же свое видение ситуации она ставит в центр происходящего. Удивительно было читать ее пассажи в стиле - никто на суде не понял, все ошибались, а вот она заметила, разобралась в истинной личности подсудимого, в его характере.

Увы, ему никто не поверил. Обвинитель не поверил, поскольку такая у него работа — не верить. Адвокат не обратил на эти заявления никакого внимания, потому что он в отличие от самого Эйхмана вопросами совести нисколько озабочен не был. Судьи не поверили потому, что, будучи людьми порядочными и, возможно, слишком даже совестливыми для своей профессии, не могли и представить, что обыкновенный, «нормальный» человек — не слабоумный, не циничный и не жертва пропаганды — оказался абсолютно неспособным отличать добро от зла. Из-за того что Эйхман все-таки временами лгал, они предпочли видеть в нем лжеца — и потому упустили из виду самую главную в моральном и даже юридическом плане проблему всего дела.
Эта его манера создавала во время процесса немалые трудности — не самому Эйхману, а тем, кто должен был его обвинять, защищать, судить, вести репортажи из зала суда. Для этого надо было принимать его всерьез, что было непросто — поэтому некоторые пошли по самому легкому пути разрешения противоречия между невыразимым ужасом деяний и несомненной серостью того, кто их совершил: они объявили его умным расчетливым лжецом — а он им не был.
А по существу чего он считал себя виновным? Во время долгих перекрестных допросов обвиняемого — как он сам говорил, «самых длительных допросов в истории», — этого, казалось бы, очевидного вопроса ему не задал никто — ни защитник, ни прокурор, ни один из трех судей.
Никто из участников так до конца и не понял всего ужаса Освенцима, который по сравнению со злодействами прошлого имеет совершенно иную природу, потому что он предстал перед обвинением и судьями не более чем большим чудовищным погромом из еврейской истории.
Тесно связанной с этим промахом оказалась подозрительная беспомощность судей, когда им предстояло решать задачу, от которой им было еще сложнее скрыться, — задачу понять преступника, которого они судили. Было явно недостаточно того, что они не пошли на поводу обвинения в его очевидно ошибочном описании обвиняемого как «патологического садиста». Также было бы недостаточным, если бы они сделали следующий шаг и показали непоследовательность обвинения: господин Хаузнер хотел судить самое страшное из всех существовавших в мире чудовищ и в то же время судить в его лице «многих таких же, как он», и даже «все нацистское движение и антисемитизм в целом». Конечно же, они понимали: действительно было бы очень удобным поверить, что Эйхман чудовище — даже если бы дело против него провалилось или потеряло всю свою привлекательность.
В Иерусалиме эту угрозу восприняли очень серьезно — как доказательство власти Эйхмана: если бы он захотел, он мог «наказать Францию». Вообще-то это была обычная похвальба Эйхмана, доказательство его «влияния», но вряд ли «свидетельство его статуса в глазах подчиненных», за исключением того, что он мог лишь просто угрожать лишить их очень уютных мест.
В произведении много весьма критических замечаний, под раздачу попал и Бен-Гурион, и правительство ФРГ, а также сионисты и лидеры еврейский общин, запятнавшие себя сделками с нацистами.

Совершенно очевидно, что именно в этом зале премьер-министр Израиля Давид Бен-Гурион и намеревался устроить показательный процесс над Эйхманом, когда решал похитить его из Аргентины и доставить в окружной суд Иерусалима, чтобы он ответил за свою роль в «окончательном решении». И Бен-Гурион, которого по праву называют «архитектором государства», остается невидимым режиссером процесса. Он не единожды присутствовал на заседаниях, и это его голосом в зале суда говорит генеральный прокурор Гидеон Хаузнер — будучи представителем государства, он неукоснительно подчиняется своему господину. И если его попытки, к счастью, не всегда оказываются успешными, то только потому, что председательствует на процессе человек, который служит правосудию с таким же рвением, с каким господин Хаузнер служит государству.
И правосудие — возможно, абстракция для тех, кто мыслит, как господин Бен-Гурион, — доказывает, что оно является куда более строгим господином, нежели премьер-министр со всеми своими властными силами.
Но как бы там ни было, сомневаться в том, что суд над Эйхманом имел в Германии далеко идущие последствия, не приходится. Отношение немецкого народа к собственному прошлому, которое в течение полутора десятилетий ставило в тупик экспертов, теперь было продемонстрировано со всей очевидностью: сам народ оно не очень-то заботит, народ не имеет ничего против присутствия в стране убийц, поскольку все эти убийцы совершали преступления не по своей собственной воле; однако, если мнение всего остального мира — или, как говорят сами немцы, das Ausland, собирая под одним определением все зарубежные страны, — упрямо требует, чтобы эти люди были наказаны, что ж, требование будет неукоснительно выполнено, по крайней мере в отношении тех, на кого это мнение указывает напрямую. Канцлер Аденауэр предвидел проблемы и высказал свои опасения по поводу того, что процесс «всколыхнет старые страхи» и даст толчок новой волне антигерманских настроений, и в этом отношении он оказался прав. Все десять месяцев, в течение которых в Израиле готовились к процессу, в Германии готовились к его вполне предсказуемым результатам, демонстрируя беспрецедентное рвение в розыске и наказании живущих в стране нацистских преступников — таким образом здесь выстраивали линию обороны против всего остального мира. Но ни разу никто из немецких официальных лиц, а также общественное мнение Германии не потребовали экстрадиции Эйхмана — а ведь такой шаг казался очевидным, поскольку каждое суверенное государство ревностно соблюдает право на суд над своими собственными преступниками.
По правде говоря, если бы администрация Аденауэра была слишком чувствительной к тем, чье прошлое запятнано сотрудничеством с нацистами, этой администрации попросту бы не существовало. Ибо действительность прямо противоречит заверениям доктора Аденауэра в том, что лишь «относительно малый процент немцев» числился среди членов нацистской партии и что «большинство населения по мере возможности старалось помочь своим согражданам-евреям».
= Одна немецкая газета, «Frankfurter Rundschau», задалась очевидным и давно назревшим вопросом: а почему столь многие, прекрасно знавшие о прошлом, например, генерального прокурора, все равно хранили молчание? И сама же дала на этот вопрос очевидный ответ: «Потому что они сами чувствовали себя преступниками».
Особенную ценность для Эйхмана представляли эмиссары из самой Палестины, которые по собственной инициативе, без санкций со стороны немецких сионистов и еврейского Палестинского агентства, вступали в контакт с гестапо и СС. Они прибыли, чтобы заручиться поддержкой нелегальной иммиграции евреев в находящуюся под управлением Британии Палестину, и гестапо и СС в этой поддержке им не отказали. В Вене они вели переговоры с Эйхманом, который, согласно их отчетам, был «вежливым», «не повышал голоса», он даже предоставил им фермы и другие производственные площади для организации временных тренировочных лагерей для будущих иммигрантов.
Как писали Джон и Дэвид Кимчи, «основные действующие лица этой истории пришли к полному взаимопониманию»: евреи из Палестины говорили на языке, почти ничем от эйхмановского не отличавшемся. В Европу их послали поселенцы, и в операциях по спасению евреев они заинтересованы не были: «Это была не их работа». Их работой было отобрать «подходящий материал», а главным врагом — правда, это было еще до программы уничтожения — не те, кто сделал пребывание евреев на их старой родине, в Германии и Австрии, невыносимым, а те, кто ставил барьеры на пути к родине новой, то есть не Германия, а Британия. Они на самом деле могли разговаривать с нацистскими властями почти на равных, что было невозможно для местных евреев, поскольку находились под покровительством государства-мандатория; возможно, они были первыми евреями, открыто заявившими о взаимных интересах, и уж точно были первыми евреями, получившими право «отбирать молодых еврейских пионеров» среди заключенных концлагерей.
Естественно, они не понимали всей чудовищности этого соглашения — это понимание пришло позже, но они тоже считали, что сами евреи должны проводить селекцию, решать, каких именно евреев следует выбирать для дальнейшего выживания. В этом и заключалась основная ошибка, которая привела к тому, что в результате у большинства евреев — тех, кого не выбрали, — появились два врага: нацистские власти и еврейские власти. И если говорить о венском периоде, то заявления Эйхмана о том, что он спас тогда сотни тысяч евреев, которые в суде подняли на смех, на самом деле получили неожиданную поддержку со стороны уважаемых еврейских историков, братьев Кимчи:
«Это был один из самых парадоксальных эпизодов начального периода нацистского правления: человек, который затем вошел в историю как один из главных убийц еврейского народа, попал в список самых активных деятелей спасения евреев из Европы».
Проблема Эйхмана заключалась в том, что он не был в состоянии припомнить ни одного из хотя бы как-то документально зафиксированных фактов, которые могли бы подтвердить его невероятную историю, а его высокоученый защитник и не предполагал, что подзащитному было о чем вспомнить.
Для евреев роль еврейских лидеров в уничтожении их собственного народа, несомненно, стала самой мрачной страницей в и без того мрачной истории. Об этом было известно и ранее, но теперь, после публикации основополагающего труда Рауля Хилберга «Уничтожение европейских евреев», о котором я уже писала, стали известны многие душераздирающие и грязные подробности. Что касается сотрудничества, то не было никакой разницы между широко ассимилированными еврейскими общинами Центральной и Западной Европы и говорящими на идише еврейскими массами Восточной Европы. И в Амстердаме, и в Варшаве, и в Берлине, и в Будапеште на еврейских функционеров можно было положиться во всем — в составлении списков людей и их собственности, в собирании с депортированных средств, призванных возместить расходы на их депортацию и уничтожение, в составлении перечня опустевших квартир, в предоставлении полиции сил для отлова евреев и последующей посадки их в поезда и — в качестве заключительного акта — в передаче всех средств и собственности самой общинной администрации для окончательной конфискации.

Из данной книги мне было достаточно трудно сделать какие-либо конкретные выводы, потому что моментами автор слишком погружается в юридическую терминологию и лабиринты международных законов, а моментами как-то слишком хитро жонглирует фактами и примерами, составляя причудливые схемы и соответствия (например, когда проводит параллели между нацистским запретом на вступление в сексуальные связи или в брак с евреями и израильскими законами, не признающими детей от смешанных браков).

Отсюда и странная похвальба: «мы не делаем этнических различий», которая в самом Израиле не кажется такой уж странной, поскольку личный статус еврейского гражданина определяется здесь законами раввината, в результате чего ни один еврей не может жениться на нееврейке; браки, заключенные за границей, признаются, но дети от смешанных браков в глазах закона являются бастардами (однако если оба родителя евреи, а брак между ними не заключен, их дети признаются законнорожденными), и если случилось так, что у кого-то мать не еврейка, то он не может ни жениться, ни быть похороненным.
При этом граждане Израиля, как верующие, так и неверующие, похоже, единодушны в своем желании иметь-таки закон, запрещающий смешанные браки, и в основном по этой причине — как охотно признавали вне здания суда израильские официальные лица — они так же единодушно настроены против письменной конституции, в которой пришлось бы сформулировать столь смущающий закон.
Но какими бы ни были причины, в наивности, с которой обвинитель клеймил печально знаменитые Нюрнбергские законы 1935 года, по которым запрещались браки и сексуальные отношения между евреями и немцами, было нечто захватывающее дух. Более информированные журналисты хорошо представляли себе всю иронию ситуации, но в репортажах об этом не упоминали. Они полагали, что сейчас не время говорить евреям о несовершенстве законов и институтов их страны.

При этом обращают внимание на себя статьи, приведенные в данном издании – материал из Коммерсантъ-Weekend литературного критика Г.Дашевского, где он сообщает о неправильном переводе на русский английской речи писательницы (сложной в своей неточности) и использовании первой версии произведения 1963 года (вместо пересмотренной и дополненной версии 1965, которой пользуется весь мир), что способствует «самообману» и «глупости» русскоязычных читателей. А так же заключительное слово Доктора Эфраима Зурофф, который не только повествует о том, что до громкого суда над Эйхманом практически не изучали Холокост, мало говорили о жертвах и молодежь росла, не зная о страшной судьбе "европейского еврейства", но и сообщается об ошибочности оценки писательницы исторических процессов, о ее некомпетентности и неправильности обвинения еврейских лидеров, ведь тогда действовала совокупность факторов и «зачастую в России и Польше евреев убивали сами местные партизаны».
Но если отбросить в сторону все противоречия книги, то из чтения можно вынести много занимательных подробностей. Например, узнать о судьбе известно нацистского преступника Адольфа Эйхмана, о его семье, учебе и умственных способностях, карьере в Третьем Рейхе, о том, как он решал еврейский вопрос, как сотрудничал с представителями различных сообществ, договаривался с сионистами и властями оккупированных Германией стран.

Эйхман, несмотря на свою плохую память, дословно повторял одни и те же клишированные фразы (если ему удавалось сконструировать свою собственную, «авторскую» фразу, он и ее повторял до тех пор, пока она не превращалась в клише). Что бы он ни писал в своих мемуарах в Аргентине и в Иерусалиме, что бы он ни произносил во время предварительного следствия и в суде, он использовал одни и те же слова. И чем дольше вы его слушали, тем становилось более понятным, что его неспособность выразить свою мысль напрямую связана с его неспособностью мыслить, а именно неспособностью оценивать ситуацию с иной, отличной от собственной точки зрения. Общение было для него невозможным, и не потому, что он лгал и изворачивался, а потому, что был окружен самой надежной защитой от слов и самого присутствия другого человека, а значит — от действительности как таковой.
Опишет Арендт и то, как по-разному реализовывалось «окончательное решение» в разных частях Европы, как спасали иудеев от гибели. Будут тут подробности о том, как скрывался Эйхман в Аргентине, что совсем несложно было его разыскать, особенно после того, как к нему приехали жена и дети. Обрисует писательница похищение его израильскими спецслужбами, как он содержался до суда и как принял смерть.

Во всяком случае, вступил он в партию отнюдь не по убеждению, да и вряд ли и потом стал убежденным партийцем — каждый раз, когда его спрашивали, почему он это сделал, он неловко повторял заезженные клише по поводу Версальского договора и безработицы; как он сказал во время процесса, его скорее «втянуло в партию — вопреки всем желаниям и абсолютно бессознательно. Все произошло очень быстро и внезапно». У него не было ни времени, ни желания получить полную информацию, он даже не знал партийной программы и никогда не читал «Майн Кампф». Просто Кальтенбруннер сказал: «А почему бы тебе не вступить в СС?», и он ответил: «Действительно, почему бы не вступить?» Вот как все это произошло — просто и без раздумий.
Зная об этом своем дефекте, который и мог стать причиной его школьной неуспеваемости — скорее всего, это была мягкая форма афазии[19], — он извинялся, говоря: «Бюрократический стиль (Amtssprache) — это единственный доступный мне язык».
Но этот бюрократический стиль стал его языком потому, что он действительно не был способен произнести ни одной неклишированной фразы.
Это вполне могло быть правдой, но тогда ему пришлось бы признать, что Мадагаскарский проект был не более чем мистификацией. А он этого не сделал: он никогда не менял своих показаний относительно Мадагаскара, возможно, он просто и не мог их изменить. Такое впечатление, что эта история была записана в его мозгу на другую пленку, и именно такая память, содержавшая отдельные «записи», именно такой тип мышления мог стать лучшим доказательством неспособности самостоятельно мыслить, аргументировать, анализировать информацию и что-либо предвидеть.
Но в одном отношении память Эйхмана не подвела: Терезин оказался единственным лагерем, неподвластным ВВХА, до самого конца лагерь оставался в его ведении. Им командовали его подчиненные; это был единственный лагерь, в котором он обладал хоть какой-то властью, хотя обвинение в Иерусалиме пыталось приписать ему и другие властные полномочия.
Более того, и благочинный Грюбер, и иерусалимский суд ошибались, полагая, что просьбы об исключениях исходили только от противников режима. Напротив, как Гейдрих недвусмысленно дал понять во время Ванзейской конференции, создание в Терезине гетто для привилегированных категорий было результатом многочисленных подобных обращений со всех сторон. Позже Терезин стал образцово-показательным заведением, в которое допускались иностранцы, он служил для внешнего мира дымовой завесой, однако отнюдь не это было первопричиной его возникновения. Чудовищный процесс «прореживания», который регулярно происходил в этом «раю» — «отличавшемся от других лагерей как день от ночи», как справедливо было замечено Эйхманом, — был обусловлен тем, что здесь просто не хватало места для всех, у кого были привилегии. При этом, как мы знаем из директивы главы РСХА Эрнста Кальтенбруннера, «следовало с особой тщательностью следить за тем, чтобы не подвергать депортации евреев со связями и важными знакомствами во внешнем мире». Другими словами, менее «видные» евреи регулярно приносились в жертву тем, чье исчезновение могло вызвать неприятные расспросы.

В книге много размышлений о совести, о моральных установках не только лично Эйхмана, но и немецкого народа и всего человечества, о природе зла, о сопротивлении и о покорности обстоятельствам.

Таким образом, мы можем ответить на вопрос судьи Ландау — вопрос, над которым размышляли все присутствовавшие на процессе: есть ли у обвиняемого совесть? Да, у него есть совесть, и его совесть подсказывала ему в течение четырех недель одни решения, а потом начала подсказывать решения прямо противоположные.
Его совесть не протестовала против убийства евреев вообще, ему претило убийство немецких евреев.
= «Я никогда не отрицал, что знал, что айнзацгруппам было приказано убивать, но я не знал, что та же участь ожидала эвакуированных на Восток евреев из рейха. Этого я не знал». =
Этот вопрос совести, столь волнующий всех присутствовавших на процессе в Иерусалиме, ни в коей мере не тревожил нацистский режим. Напротив, ввиду величайшей редкости высказываний, подобных высказываниям Кубе, и ввиду того факта, что вряд ли кто из участников антигитлеровского заговора июля 1944 года вообще упоминал о массовых убийствах на Востоке в своей переписке или в заявлениях, которые они подготовили на случай, если попытка убить Гитлера окажется успешной, можно прийти к выводу, что нацисты слишком уж переоценили практическое значение проблемы.
Среди худших эпитетов, которыми награждали Гитлера его высокосознательные оппоненты, были слова «мошенник», «дилетант», «безумец» (заметьте, происходило это на последних стадиях войны) и — время от времени — «демон», «воплощение зла»: в Германии такими эпитетами порою награждают уголовных преступников. И никто из них не назвал его убийцей. Его преступления состояли в том, что он «вопреки совету специалистов пожертвовал целыми армиями»; порою упоминались концлагеря в Германии, куда ссылались политические противники, но практически никогда не упоминались лагеря смерти и айнзацгруппы — а ведь в заговоре участвовали те самые люди, которые лучше других знали о том, что происходило на Востоке. Эти люди, которые осмелились восстать против Гитлера, поплатились своими жизнями, и их смелость достойна восхищения, но их поступок был рожден не кризисом совести или знанием того, на какие муки были обречены другие: их подтолкнула к этому поступку исключительно убежденность в грядущем поражении и крахе Германии.
Айнзацгруппы набирались из подразделений СС армейского типа, военных соединений, имевших на своем счету ничуть не больше преступлений, чем регулярные подразделения немецкой армии, а их командирами Гейдрих назначал представителей элиты СС, людей с университетским образованием. И проблему представляла не их совесть, а обычная жалость нормального человека при виде физических страданий. Трюк, который использовал Гиммлер — а он, очевидно, и сам был подвержен таким инстинктивным реакциям, — был одновременно и прост, и высокоэффективен: он состоял в развороте подобных реакций на 180 градусов, в обращении их на самих себя. Чтобы вместо того, чтобы сказать: «Какие ужасные вещи я совершаю с людьми!», убийца мог воскликнуть: «Какие ужасные вещи вынужден я наблюдать, исполняя свой долг, как тяжела задача, легшая на мои плечи!»
Ею совесть действительно успокоилась, когда он увидел, с каким рвением и энтузиазмом «хорошее общество» реагирует на сто действия. Ему «не надо было заглушать голос совести», как было сказано в заключении суда, и не потому, что совести у него не было, а потому, что она говорила «респектабельным голосом», голосом окружавшего его респектабельного общества.
Что немаловажно, однажды во время выступления Грюбера доктор Сервациус взял инициативу на себя и задал ему весьма уместный вопрос: «Пытались ли вы оказать на него влияние? Пытались ли вы, как служитель церкви, обратиться к его чувствам, молить его, говорить ему, что его поведение противоречит законам морали?»
Конечно, мужественный благочинный ничего такого не делал, и его ответы были очень путаными. Он говорил, что «действия важнее слов», что «слова были бы бесполезны», он говорил заготовленными фразами, которые не имели никакого отношения к той реальности, в которой «всего лишь слова» уже были действиями и в которой, возможно, его долгом было бы проверить, насколько «бесполезны слова». Он использовал те же клише и расхожие фразы, которые судьи в других обстоятельствах назвали «пустопорожней болтовней».
Но даже более уместным, чем вопрос доктора Сервациуса, было то, что сказал Эйхман об этом эпизоде в своем заключительном слове:
«Никто не пришел ко мне и ничего не сказал об исполняемых мною обязанностях. Даже пастор Грюбер».
Сколь просто было привести совесть соседей евреев в состояние покоя, прекрасно иллюстрирует официальное объяснение депортаций, которое было опубликовано осенью 1942 года в форме циркуляра партийной канцелярии:
"Такова природа вещей и связанных с ними в некоторых смыслах крайне сложных проблем, решить которые в интересах безопасности нашей нации можно, лишь прибегнув к беспощадной жестокости"
Поразительная готовность, с которой Эйхман сначала в Аргентине, а потом и в Иерусалиме признавался в своих преступлениях, была рождена не столько свойственной всем преступникам склонностью к самообману, сколько духом лицемерия, который не просто пропитывал, но составлял всю атмосферу Третьего рейха. «Конечно», он участвовал в уничтожении евреев; конечно, если бы «он не обеспечивал их транспортировку, они бы не попали в руки палачей». «В чем, — вопрошал он, — мне “признаваться”»? Но теперь, продолжал он, он «хотел бы помириться с бывшими врагами». Сентиментальное побуждение, которое испытывал не только он, но и Гиммлер — тот высказывался в таком же духе перед концом войны, и лидер рабочего фронта Роберт Лей (этот, незадолго до того как покончить с собой в Нюрнберге, предлагал создать «согласительный комитет», состоящий из нацистов, ответственных за массовые убийства, и выживших евреев); в это невозможно поверить, но подобные сантименты, выраженные похожими словами, посещали в конце войны многих немцев. Это чудовищное клише не было спущено им сверху, немцы сфабриковали его самостоятельно, и оно было столь же далеким от реальности, как и остальные клише, по которым они жили в течение двадцати лет: легко представить себе «радостный подъем» на лице того, с чьих уст оно срывалось.
Эйхман неоднократно утверждал, что его организаторские способности в деле координации эвакуации и депортаций, которые выполняла его служба, на самом деле помогли его жертвам: они не мучились в долгом ожидании своей участи. Если уж так сложилось, что это надо было делать, это надо было делать очень организованно.
Подводя итог, книга вышла вполне занимательной, тут приведен весьма необычный взгляд на прошлое, так что рекомендую тем читателям, кто любит историческую литературу и биографии. Традиционно отмечу, что для любителей аудиокниг эта история тоже подойдет.
Читать далее
77
2,1K
Phashe26 января 2018 г.
Винтик в механизме или осознанное зло?
Пару лет назад мы с Карбонидом задумали начать свой небольшой книжный проект, считай — книжный клуб для двоих. Не славы ради, а чтобы совместно разбирать некоторые сложные тексты, интересные нам, обсуждать их и всё такое прочее. Определённая схожесть во взглядах и некоторые расхождения во взглядах этому делу только способствовали, порождая толстые и живые дискуссии. Переписки по много страниц с выяснением ху из ху. Он часто шутит на тему, что нашу переписку скоро можно будет опубликовать в несколько десятков томов — и тут он не далёк от истины. Сперва мы принялись за разные философские тексты. Читали, обсуждали, писали рецензии, находили по ходу жизни некоторую долю их правды. Художественной литературой мы были уже пресытившимися, хотелось чего-то действительно сложного, фундаментального, более общего и в чистом виде (пьяницы ищут чистого спирта!). Есть книги, которые ни за что не возьмёшь в руки, если нету какого-либо сильного побуждающего мотива. В компании всё веселее, всё проще.
Ханна — наша старая приятельница. Действительно, очень интересная женщина. Даже я, тот ещё мизогин, который не признаёт женщин с ручкой, с почтением преклонил колено и снял шляпу перед её необычайной силой слова. Второе, что про неё можно и нужно сказать: Арендт — еврейка. Поэтому вопрос еврейства и холокоста для неё актуален. Почему мне, не еврею, человеку, который родился через полвека после тех событий в совсем другом конце света, почему другим не евреям эта тема тоже должна быть интересна? Почему мы должны передать это другим поколениям, нашим детям, внукам, правнукам, почему мы не должны превращать девятое мая в жалкое полосатое пьянство и допускать профанацию этого события на телеэкранах, интернете, жизни? В чём суть (этот вопрос, который я задаю себе и другим часто по всем возможным поводам, но почти никогда не получаю ответа, тем более ответа хоть сколько бы точного… мне кажется, что это будет величайшим разочарованием моей жизни, никто мне так и не скажет и сам я так и не узнаю)? Мне кажется, что тут дело не в самом (ударение на «о») ужасном событии холокоста и войны.
Дальше...
Банальность зла. Тут речь не о холокосте как таковом (то есть тут речь идёт именно о деятельности Эйхмана, который занимался «решением еврейского вопроса»), тут речь о том как и почему такое возможно? Почему люди допустили это? Почему сами евреи допустили это? Почему человечество дружно не утопилось в водах океана после того, как они допустили это? Как мы с этим живём? Какие уроки можно из этого извлечь? А что, если в следующий раз на месте евреев окажется другая группа: русские, эстонцы, американцы, чёрные, жёлтые, сексуальные меньшинства или большинства, любители читать книги, собаководы, марафонцы, демократы, тяжелоатлеты, мужчины, женщины, фанаты того или иного стиля музыка или искусства, сторонники теорий Гегля, приверженцы фирмы Nike или противники Apple? Геноцид не имеет ограничений и критерий. Предметом геноцида может стать что угодно и тут становится вопрос: почему люди вокруг внезапно ополчаются против той или иной группы?
В «Истоках Тоталитаризма» Арендт достаточно толсто рассматривает вопрос антисемитизма. Её доводам тяжело возражать, но с такой же безупречной аргументацией при желании можно выстроить путь к ненависти для любого другого предмета. Сейчас время, когда правит медиа. Я ненавижу медиа. Это стало чем-то, что создало идеальные условия для пропаганды любой идеи. Людей настраивают «за» или «против» постоянным повторением. Сначала эти фразы кажутся глупыми, потом на них не обращаешь внимания, но они настолько часто мелькают там и везде, что ты их принимаешь и даже отрицая их, ты принимаешь участие в их распространении и утверждении. И ты начинаешь верить, что Диана Шурыгина несчастная жертва (почему я вообще знаю это имя?), что российская сборная сидит на допинге (а кто не сидит?), что биткойны наше будущее (у нас нет будущего с ними или без), что… да что угодно, что нам скажут миллион раз. Я тут недавно услышал, что «ты так много не бегай, тут по телевизору передача была, что бег очень здоровью вредит». Невозможно игнорировать факт… при желании можно отравиться морковкой и лопнуть от минералки. Даже крепостная стена падёт, если достаточно долго кидать в неё спичками. Тут нужен запас спичек, много времени и небольшой батальон идиотов — вот он принцип медиа.
Аренд рассказывает историю, факты. Когда их читаешь, то просто недоумеваешь. Я не задавался вопросом как и почему, тут я просто окончательно принял точку зрения Льва Толстого на историю: человек не властен над ходом событий. Миллионы миллионов мелких обстоятельства создают условия для свершения события. Тут не Гитлер, тут не Сталин — они были лишь персонажами, выражавшими событие, они были лишь пешками хода истории. Тут не народ Германии, народ Израиля — они были полем события, на котором великий ход истории разыгрывал свои ходы. В мире, в нашей жизни, во вселенной происходит движение, которое никак не объяснить нам самим, потому что мы слишком жалкие, слабые и никто из нас не способен удержать в голове столько много переменных. Нашей жизни никогда не хватит, чтобы понять даже элементарных принципов истории. И до тех пор, пока это так, в нашем мире будет творится всё то, что в нём творится: войны, убийства, интриги, несправедливость. Так будет всегда.
Фигура Эйхмана выставляется Арендт в немного нелепом, комичном, нелепом свете. Она выводит его немного карикатурным персонажем. Он исполнительный, прилежный, педант, у него отсутствует творческое мышление и падок на клише и готовые фреймы. Он отчасти не совсем понимал, что он делал (мнение Арендт). Его искренни возмущали убийства и геноцид, но он был одним из главных движущих механизмов этого процесса. Аренд задаёт целый ряд вопросов, на которые нет ответа: шло ли это в разрез с его совестью? понимал ли он, что делал? знал ли он о реальных масштабах события? Отчасти на эти вопросы нельзя было ответить из-за странной такой упоротости самого Эйхмана, который, кажется, несмотря на десятки психиатрических освидетельствований, не был вполне адекватным. Впрочем, тут вопрос двусторонний: был ли он таким до того, как всё это началось или эти события повредили его психику, что он стал таким?
Арендт отчасти принимается за рассмотрение дела с немного необычного угла. Сам я приходил к этой мысли, но озвучивать её я особо никогда не решался. Стоматология у нас дорогая. Так вот. Я думаю, что каждый здравомыслящий человек так или иначе приходил к этой мысли. Эйхман был военным, который должен исполнять приказы свыше, ибо даже те, кто в армии не служил, знают, что приказы не обсуждаются, а исполняются. Ему приказывали — он делал, и он был прав в этой ситуации. В контексте своей страны он был законопослушным гражданином и делал то, что от него требовала страна, её лидер, партия, необходимость того момента — он просто делал свою работу, да. Если бы он этого не делал — его бы расстреляли, он был бы предателем родины и всё такое. И он делал. С другой стороны — сам туда полез, но именно тут и есть тот вопрос о том, насколько же он осознавал то, что делал и масштабы всего этого? Если бы Германия не сдала позиций, то Эйхман был бы на лаврах до конца жизни. Арендт поднимает тему места человека в огромном механизме государства. Любой плохо функционирующий винтик будет заменён — так что, получается, что геноцид был неизбежен? Если бы не Эйхман, то был бы другой? Иногда не остаётся ничего делать кроме того, что делают все. У Эйхмана не было выбора? Он мог пустить себе пулю в лоб, мог делать то, что ему говорили (это лишь вопрос совести, да?). Сойти в могилу с чистыми руками или, возможно, не сойти в неё немного дольше, но с кровавыми (какая разница, если ты всё равно там окажешься)? Вопрос совести, морали, этики, религии, веры — чего угодно, кто во что верит. Если человек находится внутри этих понятий, если же нет, то — холокост? На эту тему сложно рассуждать, особенно, когда не особо с этим связан. Думаю, большинство ответят, что они пустили бы лучше себе целую обойму в лоб, чем занялись бы таким, но как показывает жизнь, практика и теория две очень разные вещи. Я не военный, но моя работа требует определённой исполнительности перед законом и за долгие годы практики случалось не раз, что мне приходилось вставать перед выбором: действовать законно или действовать по человечески (очень странное понятие на самом деле)? Мораль и профессиональный долг — беспощадное расхождение теории и практики. Мне никого не приходилось убивать, но в силу «профессионального долга» приходилось расходиться в своих действиях с общеморальными принципами. Закон и мораль немного разные языки. Странный выбор. До тех пор, пока не станешь перед ним, никогда не знаешь, как поведёшь себя на самом деле.
Поведение Эйхмана и его отношение к предмету были достаточно противоречивыми. Я так и не смог понять, впрочем, как мне показалась и сама Арендь это не очень уяснила, как же Эйхман сам ко всему этому относился и как оценивал. В его биографии были противоречивые моменты, когда он чуть ли не с улыбкой и экзальтацией отправлял эшелоны в печи, с другой же стороны, как он пытался спасти евреев. У него была какая-то своя логика, своё понимание процесса и своё не понимание полной картины происходившего. Увы, в голову к человеку не залезешь, так что остаётся довольствоваться его словами, которые не всегда оказывались точными и расходились с некоторыми документами. Вообще, мне Эйхман иногда напоминал деревенского жителя, который ухаживает за скотом, говорит с ним, иногда ласкает и даже как будто сочувствует его доле и видит чуть ли не членом семьи, но потом без всяких угрызений совести режет ему горло и варит суп, кушая который, он вспоминает «ах, какая хорошая коровка была» и с умилением рассказывает, как она с руки брала сахар.
До чтения Арнедт я очень смутно и в общих чертах представлял всё это («решение еврейского вопроса», концлагеря, депортации), но после чтения Арендт я не сказал бы, что стал гуру. Чем больше читаешь, тем больше непонимания. Она излагает очень много сухих документальных фактов, что, как и где было. Большинство из них забываешь уже через страницу и только остаются общие впечатления.
Слова «холокост» и даже «шоа» я знал давно. В школе проходили про вторую мировую, в массовой культуре часто касается рассказ тех времён. Короче, сложно найти человека, который не знает, что во время Третьего Рейха евреев притесняли. Освенцим. Бухенвальд. Дахау. Однако, даже при таких знаниях истинная картина масштаба до меня как-то раньше никогда не доходила. То, как это было организовано, то в каких масштабах убивались люди определённой принадлежности, как их преследовали и ограничивали до того, как начали убивать, а главное — то с какой спокойной совестью и с каким ощущением нормальности делали это, делавшие это люди. Это просто фантастика! Дойти до таких бесчеловечных поступков, потихоньку, мелкими шажками, отбрасывая то одну мелочь, то другую, то третью, далее, далее, далее, ещё и в итоге мы приходим к убийству миллионов, которое кажется вполне себе не то что даже «нормальным», но необходимым, естественным. И всё это было ещё до того, как появился интернет и толковый вариант масс-медиа. Вот где она настоящая сила пропаганды и работа соответствующих идеологических отделов! Честно говоря, если отбросить саму суть происходящего, то с чисто технической точки зрения работу всех этих людей можно назвать идеальной… если бы всё в мире (за исключением подобных кошмаров) делалось с той же тщательностью и таким же основательным подходом, то мы бы жили в идеальном мире. Жаль только то, что у людей руки доходят до состояния «идеальная работа» только в преступлениях. Воровать, убивать, калечить, обманывать — да, это пожалуйста; с таким же рвением строить, улучшать, исследовать, помогать — ну не чего-то, не очень охота. Alas.
Я считаю, что в школу нужно обязательно добавить эту книгу. И нужен особый учитель. Большой, страшный, с проникновенным голосом, который про всё это будет рассказывать и показывать картинки без цензуры. И говорить будет без цензуры. Я считаю, что детей нужно доводить до слёз такими рассказами, чтобы они боялись и помнили (а не помнили и гордились), иначе пройдёт двести лет, поколения сменятся, «решение еврейского вопроса» забудется и… да чего уж там двести лет? Чего у нас нынче актуально… исламский вопрос? Ну вот и готово, на подходе. Добавим туда через время слово «решение», а потом, ещё лет через двадцать «окончательное». И будет нам новый массовый геноцид, в котором все будут уверены на все сто. Потом пройдёт несколько десятков лет и будет похоронено несколько десятков миллионов тел и все снова будут ужасаться этим событиям. А потом мы «решим» ещё какой-нибудь вопрос. И ещё. И ещё. И ещё, пока люди населяют планету эту.
На правах постскриптума. По мере безделья и возможности приставал к окружающим меня людям, к молодым и к старым, к умным и не очень: даты Второй мировой? назовите мне пару имён из нацистской руководящей верхушки? имя Геббельс знакомо? а Эйхман? а что такое Дахау? Освенцим? Бухенвальд? что такое «окончательное решение еврейского вопроса»? Ну, вы поняли, что большинство не ответило.
Читать далее
63
9,1K
Caramelia13 мая 2022 г.
«Бахвальство — грех, который всегда вредил Эйхману». (с)
⠀⠀⠀Ох, как же давно я хотела познакомиться с публицистическим трудом «Банальность зла» Ханны Аренд, особенно после книги «О насилии». Ее стиль (весьма непростой) — отличительная черта ее работ. Плюс, меня всегда интересовала еврейская тема: начиная с истории, заканчивая прозой. Да и еще судебная практика, где поднимаются важные дилеммы, волнующие человечество на протяжении всей истории: мораль и право, мораль и политика, совесть и поступки и так далее. Если в «О насилии» у госпожи Арендт прослеживается линия на соблюдение какой-либо нейтральности, то в «Банальности зла» появляется масса сомнений. Неудивительно, что так много критики было высказано в адрес и книги, и исследовательницы. Но, как говорил доктор Эфраим Зурофф, «это не значит, что ее не стоит читать». Обо всем по порядку.О чем эта книга?⠀⠀⠀Ханна Арендт — известный политический теоретик, которая написала такие труды, как «О насилии», «Истоки тоталитаризма», «Жизнь ума» и так далее. Она славится своим стилем изложения мыслей и особом взгляде на еврейскую историю. Она освещала процесс Эйхмана для журнала The New Yorker. Книга «Банальность зла» представляет собой фундаментальный труд, который вызывает как восторг о проделанной работе, так и критику со стороны общественности, которая возмущена ее стилем. Как писал, Г. Дашевский, «отсутствие пиетета» и «саркастический тон» — важные элементы книги.⠀⠀⠀Русское издание книги (2008) состоит из 15 глав, а также вставки от автора, эпилога и послесловия. В начале Аренд выделяет основные источники для работы над книгой (что важно в таком деле): переводы процесса, апелляции, магнитофонные записи, юридические материалы и так далее.⠀⠀⠀Книга освещает такие вопросы и явления, как: биография Адольфа Эйхмана, его карьера и служба, его моральные воззрения; кейсы депортации (из Западной Европы, Центральной Европы, Балкан, рейха); его сотрудничество с еврейскими функционерами; освещение судебных заседаний; попытка описать бюрократический аппарат нацистского режима; исторические справки; условности немецкого языка в то время и развитие еврейского вопроса после 1933 г., Нюрнбергских законов 1935 г., Хрустальной ночи 1938 г. По охвату тем видно, какой обширный труд Арендт. А еще амбициозный и масштабный.
Но возникает вопрос к аннотации — «дотошное исследование Холокоста». Разве это не дотошное исследование именно кейса Эйхмана? Аннотации иногда реально подводят.⠀⠀⠀Повествование книги нелинейное по историческому сюжету, но линейное по своему смыслу. От становления Адольфа Эйхмана, которого называют «архитектором Холокоста» экспертом по еврейскому вопросу до жизни в Аргентине, где он проводил последние годы. Говоря про стиль Ардент, можно действительно согласиться, что он кажется безжалостным. К примеру, по отношению к государству Израиль или к еврейским лидерам в Европе. Это может проявляться как в виде открытой критики, так и в виде скрытого сарказма. Она задает простые вопросы, обращаясь к общественности: почему не задали Эйхману вопрос «А по существу чего он считал себя виновным?». И за этим следуют хлесткие и резкие ответы, которые отражает действительность, воплощенной трудом Арендт. Но при этом читать эту книгу не так сложно, как может показаться на первый взгляд («О насилии» сложнее в разы, так как там больше теория, чем история).
«Эйхман, в отличие от других рядовых участников нацистского движения, всегда с благоговением относился к людям из «хорошего общества», и учтивость, которую он часто проявлял к немецкоговорящим еврейским функционерам, была порождена ощущением того, что он имеет дело с людьми, находящимися на более высокой, чем он сам, ступеньке социальной лестницы».⠀⠀⠀Теперь стоит остановиться на основных идеях Арендт в этой книге. Прежде всего, она считает, что то, что происходило на суде в Иерусалиме, было шоу или показательным процессом+ (особенно со стороны премьер-министра Израиля Давида Бен-Гуриона). Весь процесс был построен на страданиях евреев, а не деяниях Эйхмана. Но, если вчитываться в то, что пишет Арендт, как раз складывается другое впечатление — они рассматривают проблему еврейского народа, сопряженную с его деятельностью. Неотрывно связанные вопросы. Но она не умаляет их страдания, просто говорит о нюансах суда, которые ей, как обозревателю, показались сомнительными. Затем, что представляет из себя Адольф Эйхман? Он обычный неудачник, который был обычным карьеристом и исполнительным функционером. В нем нет проблемы совести и морали, как считает Арендт. Просто человек, который не отличается ни умом, ни способностями, ни психическими отклонениями. Он страдал бахвальством (постоянно это упоминается как его грех), у него была плохая память (что сыграло плохую шутку с ним), и скорее эта память была в какой-то степени избирательной. Для него исполнение приказа — благодетель, обязанность высшего уровня. Долг превыше всего. Кроме того, Арендт пытается переосмыслить некоторые элементы судебного разбирательства: является ли Эйхман человеком, который сам исполнял действия согласно приказам, или же он только был внешним игроком системы? Участвовал ли он в уничтожении или устраивал депортации? Он даже помогал некоторым еврейским функционерам, если они были идеалистами («кто живет ради своей идеи»). Также Арендт жестко критикует израильских представителей (например, ха факт похищения и нарушение международного закона), еврейских лидеров в Европе, а также выдвигает весьма спорный тезис о том, что многие ужасные деяния совершались самими евреями.
«Так разве не логично тогда было бы представить суду все факты касательно страданий евреев (которые, конечно, ни кто сомнению не подвергает) и затем рассмотреть доказательства, которые тем или иным образом связывают Эйхмана со всеми представленными случаями».⠀⠀⠀В рамках этой работой Арендт возникают вопросы: имеет ли право государство Израиль решать судьбу человека, который затронул жизни не только евреев? Имеет ли право государство Израиль прибегать к нарушению закона, чтобы найти Адольфа Эйхмана? Имеет ли право государство Израиль на возмездие? Возможно ли оправдать действия человека, который был винтиком в огромной системе? Была ли преувеличена роль Эйхмана, о чем говорит Арендт в эпилоге? Что выше — система или человек? Разумно ли применять смертную казнь по отношению к такому человеку? На эти вопросы есть ответы в книге, но эти вопросы заставят задуматься читателя. Вопрос справедливости так и витает в этой книге, хоть четко и не обозначается. Будто все важные вопросы морали, справедливости и прав человека поднимаются в этой книге, приправленные определенным тоном повествования. И каждый в зависимости от своих убеждений в дилеммах права и морали решит — что справедливо, а что нет. Я могу сказать, что у меня нет точного ответа, потому что есть правда и на стороне Арендт, которая обвиняет Израиль в том, что нарушил международный закон, но которая критикует представителей Израиля, у которых есть задача — укрепить недавно появившееся государство.
«Роль Эйхмана в «окончательном решении», как теперь становилось понятным, была страшно преувеличена - отчасти из-за его собственного хвастовства, отчасти потому, что обвиняемые на Нюрнбергском и других послевоенных процессах пытались свалить свою вину на него, но главным образом потому, что он находился в тесном контакте с еврейскими функционерами, так как он был единственным представителем Германии, являвшимся «специалистом в еврейских вопросах», и ни в чем больше».⠀⠀⠀Особое внимание заслуживает послесловие, составленное доктором Эфраимом Зуроффом, директором израильского отделения Центра Симона Визенталя. Это послесловие — совокупность всей критики в адрес Арендт: начиная от возможного «пренебрежения» и заканчивая явной проблемой понимания исторического контекста. И, на самом деле, если вчитываться и если понимать хоть какой-то контекст, можно во многом усомниться. Очень легко адаптировать исторический контекст или исторические явления под свои мысли для того, чтобы выдвинуть свои тезисы. Весьма частое явление, которого сложно избежать. А уж в таком вопросе — сложных дилеммах человеческой жизни — так подавно. Но стоит учитывать фактор того, кто критикует. И поэтому сложно понять, кто прав или виноват. Их скорее здесь нет, и правда есть по обе стороны. Так или иначе в труде Арендт можно обнаружить важные мысли о природе человека. Затем, кто-то говорит о том, что это не дотошное исследование явления Холокоста, но, на мой взгляд, это невозможно сделать в рамках одной книги. Но да, в аннотации не следовало это указывать, это буквально red flag. Но труд Арендт — весьма подробный и детальный (чего стоит попытка описать бюрократический аппарат времен нацистского режима). Кроме того, есть критика именного русского издания: аннотация, перевод (кстати, да, что за «петрушка», явно пытались в эквиваленты, но фиаско), выбор издания 1963 г. (а не 1965 г., где были дополнения), идеологическая акция. Ее обвиняют в идеологической акции в то время, как она критикует идеологическую подоплеку суда. Интересный парадокс получается.
«Словно в последние минуты он подводил итог урокам, которые были преподаны нам в ходе долгого курса человеческой злобы, - урокам страшной, бросающей вызов словам и мыслям банальности зла».⠀⠀⠀Сильные стороны (плюсы): наличие обширного списка источников; моральные вопросы, которые поднимаются в книге; наличие всестороннего анализа (лингвистического, исторического, философского, правового); слог.⠀⠀⠀Моменты, вызывающие сомнения (не плюсы и не минусы): позиция Арендт по отношению к еврейскому вопросу (я не та, кто может оправдывать или обвинять, но факт есть факт: ее позиция явно вызывает множество противоречивых эмоций); стиль и тон.⠀⠀⠀Слабые стороны (минусы): затянутое описание депортаций (несколько глав).Выводы:⠀⠀⠀Несмотря на всю возможную критику в адрес книги и исследовательницы, это невероятно проделанный труд Арендт, который явно бросил вызов мировой общественности. Не зря говорят, что это одна из самых критикуемых работ, где затрагивается мораль и философия. Можно спорить по поводу ее отношения и ее позиции (а они явно предмет дискуссий), но в ее работе заложены важные вопросы, которые я обозначила. Они представляют собой важные дилеммы, на которые ответ можете дать только вы. А такие исследователи, как Арендт, должны только раскрыть их и поставить на повестке дня. Да, в книге есть ответы со стороны Арендт, но решить для себя — что справедливо, а что нет — должны только вы. Кейс Эйхмана — важное историческое и правовое явление, которое нужно изучать. Рекомендую ли эту книгу к прочтению? Да. Но, читая эту книгу, вам нужно понять, что есть проблемы русского издания (перевод, к примеру) и что нужно критически относиться ко всему, так как есть четко обозначенная позиция Арендт, которая может быть спорной.
Читать далее
56
1,8K

Все рецензии

Цитаты

DavidBadalyan16 ноября 2022 г.
Немецкое общество, состоявшее из восьмидесяти миллионов человек, так же было защищено от реальности и фактов… практика самообмана была до такой степени всеобъемлющей, почти превратившейся в моральную предпосылку выживания… Во время войны самой убедительной ложью, которую проглотил весь немецкий народ, был лозунг: «Битва за судьбу немецкой нации» (Der Schicksalskampf des deutschen Volkes). Этот лозунг сочинил то ли Гитлер, то ли Геббельс, и были в нем три облегчавшие самообман составляющие: он предполагал, во-первых, что война — это вовсе не война, во-вторых, что развязали ее судьба, рок, а не сама Германия, и, в-третьих, это вопрос жизни или смерти для немцев, которые должны полностью уничтожить своих врагов, а то враги полностью уничтожат их самих
Читать далее
24
3K
metrika14 сентября 2013 г.
Проблема с Эйхманом за-ключалась именно в том, что таких, как он, было много, и многие не были ни извращенцами, ни садистами — они были и есть ужасно и ужасающе нормальными.
23
12,9K
metrika14 сентября 2013 г.
Зло в Третьем рейхе утратило тот признак, по которому большинство людей его распознают — оно перестало быть искушением. Многие немцы и многие нацисты, возможно, испытывали искушение не убивать, не грабить, не дозволять своим соседям идти на верную гибель (а то, что конечной точкой транспортов с евреями была смерть, знали все, хотя далеко не все знали чудовищные подробности) и тем самым не становиться соучастниками преступления, которые извлекли из него выгоду. Но — Господь знает, они научились противиться искушению.
Читать далее
18
9,1K