Цитаты из книги Der Steppenwolf

Как писатель создает драму из горстки фигур, так и мы строим из фигур нашего расщепленного «я» все новые группы с новыми играми и напряженностями, с вечно новыми ситуациями.

С ним происходило то, что происходит со всеми: то, чего он искал и к чему стремился самыми глубокими порывами своего естества, - это выпадало ему на долю, но в слишком большом количестве, которое уже не идет людям на благо. Сначала это было его мечтой и счастьем, потом стало его горькой судьбой.

Стать Богом -- это значит так расширить свою душу, чтобы она снова могла объять вселенную.

все великие мы, ясно поняли и почувствовали сомнительность, безнадёжность человеческой жизни-великолепие мгновения и его жалкое увядание, невозможность оплатить прекрасную высоту человека иначе, чем тюрьмой обыденности.

Чья судьба- ощущать всю сомнительность человеческой жизни с особенной силой, как личную муку, как ад.

Отчаянно держаться за своё "Я", отчаянно цепляться за жизнь - это значит идти вернейшим путём к вечной смерти, тогда как умение умирать, сбрасывать оболочку, вечно поступаться своим "Я" ради перемен ведёт к бессмертию.

Когда я преподнес ей орхидеи, она обрадовалась и засмеялась. -Это мило с твоей стороны, Гарри. Ты хотел сделать мне подарок и не знал, не обижусь ли я, вот ты и купил орхидеи, это всего лишь цветы,а стоят все-таки дорого. Но я не хочу, чтоб ты делал мне подарки. Я живу на деньги мужчин, но на твои деньги я не хочу жить.

Нет, черт возьми, никакая сила на свете не заставит меня еще раз дрожать перед ней от ужаса, еще раз перерождаться и перевоплощаться, причем не для того, чтобы обрести наконец мир и покой, а для нового самоуничтоженья, для нового перерожденья!

Господи, да разве я давно не отдалился от жизни всех, от бытия и мышленья нормальных людей, разве я давно не отъединился от них, не сошел с ума? И все же в глубине души я прекрасно понимал это требование сумасшествия, этот призыв отбросить разум, скованность, мещанские условности и отдаться бурному, не знающему законов миру души, миру фантазии.

Теперь только понял я его смех, смех Бессмертных. Он был беспредметен, этот смех, он был только светом, только прозрачностью, он был тем, что остается в итоге, когда подлинный человек, пройдя через людские страдания, пороки, ошибки, страсти и недоразумения, прорывается в вечность, в мировое пространство. А «вечность» была не чем иным, как избавлением времени, неким возвратом его к невинности, неким обратным превращением его в пространство.

...смешно было изводить себя бессильной тоской по теплу.

Ибо в том-то он и был, несмотря ни на что, истинным христианином и истинным муче-ником, что всякую резкость, всякую критику, всякое ехидство, всякую ненависть, на какую был способен, обрушивал прежде всего, первым делом на себя са-мого.

Ведь нет правил без исключений, и один грешник при случае милей Богу, чем девяносто девять праведников.

– Странные же у тебя представления о жизни! Ты, значит, всегда занимался трудными и сложными делами, а простым так и не научился? Не было времени? Не было охоты? Ну что ж, слава Богу, я не твоя мать. Но потом делать вид, что ты изведал жизнь и ничего в ней не нашел, – нет, это никуда не годится!

В «человека» он впихивает все духовное, утонченное или хотя бы культурное, что находит в себе, а в «волка» все импульсивное, дикое и хаотичное.

Со своим прежним миром и с прежней родиной, с буржуазностью, нравственностью, ученостью я прощался в точности так, как прощается заболевший язвой желудка с жареной свининой.