Олеся (сборник)

Я действительно не совсем понял ее. Но, если не ошибаюсь, этот
своеобразный фокус состоит в том, что она, идя за мною следом шаг за
шагом, нога в ногу, и неотступно глядя на меня, в то же время старается
подражать каждому, самому малейшему моем движению, так сказать,
отождествляет себя со мною. Пройдя таким образом несколько шагов, она
начинает мысленно воображать на некотором расстоянии впереди меня веревку,
протянутую поперек дороги на аршин от земли. В ту минуту, когда я должен
прикоснуться ногой к этой воображаемой веревке, Олеся вдруг делает
падающее движение, и тогда, по ее словам, самый крепкий человек должен
непременно упасть... Только много времени спустя я вспомнил сбивчивое
объяснение Олеси, когда читал отчет доктора Шарко об опытах, произведенных
им над двумя пациентками Сальпетриера, профессиональными колдуньями,
страдавшими истерией. И я был очень удивлен, узнав, что французские
колдуньи из простонародья прибегали в подобных случаях совершенно к той же
сноровке, какую пускала в ход хорошенькая полесская ведьма.

• О! Я еще много чего умею, - самоуверенно заявила Олеся. - Например, я

• Что это значит?
• Сделаю так, что вам страшно станет. Сидите вы, например, у себя в

• Ну, уж это совсем просто, - усомнился я. - Подойдешь к окну,

• О нет, нет... Я буду в лесу в это время, никуда из хаты не выйду...

• Что такое Петербург? Местечко?
• Нет, это не местечко; это самый большой русский город.
• Самый большой? Самый, самый, что ни на есть? И больше его нету? -

• Ну да... Там все главное начальство живет... господа большие... Дома

• Уж, конечно, гораздо больше нашей Степани? - уверенно спросила Олеся.
• О да... немножко побольше... так, раз в пятьсот. Там такие есть дома,

• Ах, боже мой! Какие же это дома? - почти в испуге спросила Олеся.

• Ужасные дома. В пять, в шесть, а то и семь этажей. Видишь вот ту
• Самую большую? Вижу.
• Так вот такие высокие дома. И сверху донизу набиты людьми. Живут эти

• Ну, уж я б ни за что не променяла своего леса на ваш город, - сказала

• Ну, а если твой муж будет из города? - спросил я с легкой улыбкой.

• Вот еще! - сказала она с пренебрежением. - Никакого мне мужа не надо.
• Это ты теперь только так говоришь, Олеся. Почти все девушки то же

- Любовь! Кто понимает её? Из нее сделали тему для грязных, помойных опереток, для похабных карточек, для мерзких анекдотов, для мерзких-мерзких стишков! Это мы, офицеры, сделали. Вчера у меня был Диц. Он сидел на том же самом месте, где теперь сидите вы. Он играл своим золотым пенсне и говорил о женщинах. Ромашов, дорогой мой, если бы животные, например собаки, обладали даром понимания человеческой речи и если бы одна из них услышала вчера Дица, ей-Богу, она ушла бы из комнаты от стыда. Вы знаете - Диц хороший человек, да и все хорошие, Ромашов: дурных людей нет. Но он стыдится иначе говорит о женщинах, стыдится из боязни потерять свое реноме циника, развратника и победителя. Тут какой-то общий обман, какое-то напускное мужское молодечество, какое-то хвастливое презрение к женщине. И все это оттого, что для большинства в любви, в обладании женщиной, понимаете, в окончательном обладании, - таится что-то грубо животное, что-то эгоистичное, только для себя, что-то сокровенно-низменное, блудливое и постыдное - чёрт! - я не умею этого выразить. И оттого-то у большинства вслед за обладанием идёт холодность и отвращение, вражда. Оттого-то люди и отвели для любви ночь, так же как для воровства и для убийства... Тут, дорогой мой, природа устроила для людей какую-то засаду с приманкой и с петлей.

• Это правда, - тихо и печально согласился Ромашов.
• Нет, неправда! - громко крикнул Назанский. - А я вам говорю - неправда. Природа, как и во всем, распорядилась гениально. То-то и дело, что для поручика Дица вслед за любовью идет брезгливость и пересыщение, а для Данте вся любовь - прелесть, очарование, весна! Нет, нет, не думайте: я говорю о любви в самом прямом, телесном смысле. Но она - удел избранников. Вот вам пример: все люди обладают музыкальным слухом, но у миллионов он, как у рыбы трески или как у штабс-капитана Васильченки, а один из этого миллиона - Бетховен. Так во всем: в поэзии, в художестве, в мудрости... И любовь, говорю я вам, имеет свои вершины, доступным лишь единицам из миллионов.