Черный принц

За жизнь я не насытился морем. Мне не пришлось жить наедине с ним, проводить дни и ночи в пустынном месте на берегу, где слышен лишь звук прибоя, который даже и не звук вовсе, а голос самой тишины.

Прошлое представляется нам как туннель. сегодня светло, а чем дальше вглубь, тем темнее.

Да будет так вечно, ибо ничто не утрачивается, и, приближаясь к концу, мы неизменно оказываемся в начале.

...все события имеют последствия. В жизни нет отдельных, пустых, немаркированных моментов, в которые можно поступать как попало, с тем чтобы потом продолжать существование с того места, на котором остановились. Дурные люди считают время прерывным, они нарочно притупляют свое восприятие естественной причинности. Добродетельные же воспринимают бытие как всеобъемлющую густую сеть мельчайших переплетений.

Любя, мы почти отрываемся от своего эгоистического «я».
<...>
Может показаться смешным, но быть влюблённым — это тоже занятие. Человек, посвятивший себя Богу, превращает жизнь в непрерывное священнодействие, как пишет Герберт: «Убирая комнату, я исполняю твой, Господи, закон».

Художники по большей части — гомосексуалисты. Это чувствительные, нежные люди, они лишены возможности самоутверждения и как мужчины, и как женщины и потому, вероятно, особенно хорошо приспособлены представлять человечество в целом и вмещать вселенную в сердце своем.

— Любовь должна торжествовать над временем, но возможно ли это? Он сказал: «Не кукла жалкая в руках у времени…», а уж кто, как не он, знал, что такое любовь, если кого распяли за нее, так это его. Конечно, надо страдать. Наверно, страдание — все, все — в страдании. Последние, неделимые атомы — просто боль.

Я ощутил счастливую муку желания, как будто меня вспороли кинжалом от паха до горла.

— Твоя любовь… как же это… сплошной солипсизм, раз ты даже не задумываешься, что могу чувствовать я.
— Да, — сказал я, — это солипсизм. Ничего не поделаешь. Это игра, в которую я играю сам с собой.
— Тогда незачем было мне говорить.
— Тут я совершенно с тобой согласен.
— Но неужели же ты не хочешь знать, что я чувствую?
— Я не собираюсь волноваться из-за того, что ты чувствуешь. Ты очень глупая маленькая девочка.

— А о ком же еще речь? — сказал я. — Ты — просто нечто в моих мечтах.
— Неправда. Я не мечта. Я живая. Я тебя слышу. Я, может быть, страдаю.
— Страдаешь? Ты? — Я рассмеялся, встал и двинулся прочь.

Лежа в ее объятиях, недвижный и озябший, и ощущая робкое прикосновение ее ладоней, я вдруг увидел над рыжим облаком ее волос в щель между шторами нежно колышущуюся листву растущего за окном дерева и почувствовал, что я в аду.

— Нужно уметь принимать свое тело таким, как оно есть. Не надо воевать с ним. Насчет запахов это у вас типичный комплекс вины из-за подавленных наклонностей, вы не хотите смириться со своим телом, это хорошо изученный невроз…
— Я не невротик!
— Вы — сплошные нервы, сплошной трепет…
— Как же иначе? Ведь я художник!
— Вам приходится воображать себя художником из-за Арнольда, вы отождествляете себя с ним…

— Рейчел, я не хочу чувствовать себя виноватым. Это помешает мне работать.

Мой дорогой Брэдли, простите, пожалуйста, что я вот так сразу же села за письмо к Вам. (Арнольд спит, я одна в гостиной. Час ночи. Кричит сова.)

Вы слишком романтизируете искусство. Превращаете его в какой-то мазохизм. Вам непременно нужно страдать, непременно нужно ощущать, что ваше творческое бессилие исполнено смысла

(Поэт, рожденный романистом, должен оплакивать отцовское многословие.)

Самое важное, что должен научиться делать писатель, это рвать написанное.

Вся политика – это осушение слез и нескончаемая борьба за свободу.