Милая фрёкен и господский дом

Кухни на квартире пробста и в господском доме напоминали горячий кондитерский цех или пекарню, где опытные мастерицы днем и ночью месили тесто, извлекали из печек пироги и укладывали их в штабеля. Уже выросли целые горы кексов и с зелеными цукатами и с изюмом; пирожные из песочного теста, рассыпающиеся от избытка сдобы; слоеные пироги, украшенные стекающим по бокам вареньем; печенья разных форм: кружочками, полумесяцами, ромбиками; пряники, усыпанные имбирем; картофельные оладьи; хворост; пончики с яблоками; вафли, исчислявшиеся тысячами; пшеничные хлебы и груды поджаренных докрасна ржаных хлебцев.

Нет, пусть никто не думает, что багаж дочери пробста состоял из незначительных вещей: все было солидно, добротно, хотя, быть может, и без отпечатка парижского шика. Никто за границей не осмелится сказать, что пробст из Вика плохо заботится о своей дочери. Наоборот, по всему видно, что родители ее — люди с достатком, что они пользуются большим уважением на своей родине. Кроме дюжины платьев из шелка, бархата, атласа и крепдешина, в багаж фрекен Раннвейг вложили десять белых шерстяных фуфаек из пряжи, сделанной руками знаменитой пряхи, столько же красных рейтуз, десять сорочек из тончайшего полотна с кружевами, такое же количество панталон из дорогой ткани с рюшами у колен, шесть вышитых лифчиков, шесть вязаных узорчатых нижних юбок, восемь юбок различных цветов, одни из тафты, другие с прошивками и вышивками, семь вышитых ночных рубашек, две пуховые перины, двенадцать простынь, столько же наволочек, обшитых кружевами, двадцать полотенец. Затем еще вышитый праздничный исландский костюм и множество скатертей. (Подушечек, чтобы придать округлость ее формам, не понадобилось, ибо фигура ее была безукоризненна.)

К тому же девушка взяла с собой стихи всех национальных поэтов в роскошных переплетах, саги, включая сагу о Стурлунге, много учебников, чтобы не забывать школьной науки, несколько томов романов и драм видных писателей Скандинавии в кожаных переплетах, псалмы, сборники хоралов, проповеди епископа Видалина, которые подарил ей отец при рождении, и толстую библию. Она захватила шесть увеличенных семейных фотографий в больших рамках и свою собственную, снятую, когда ей было двадцать пять лет, да еще портрет национального героя Иона Сигурдссона и народного певца Халлгримюра Льетурссона, картину Бенедикта Грёндаля — цветок табака, на каждом лепестке которого вписаны имена первых поселенцев Исландии, — и, наконец, распятие.

Это такой странный и удивительный рассказ. Тягуче-монотонный, невероятно медленный, ровный, спокойный о несправедливости, предрассудках, боли, жестокости и глупости. Я так и не придумала, как мне его воспринимать. С одной стороны, это жуткое ханжество, немыслимая жестокость со стороны семьи пробста, в коей выросли две такие разные дочери. С другой стороны - непревзойденная глупость, убийственное легкомыслие. Мне отчего-то совсем не жалко милую фрекен. Такая глупость и покорность , вызывают разве что раздражение и неприятие. Но совсем не сочувствие. Хотя по замыслу автора и по отзывам читателей, я вижу, что младшая дочь пробста - жертва, нежная и ранимая женщина, беззащитная и несправедливо обиженная. Ну... я не могу с этим согласиться.
Такие же отрицательные эмоции, но по другим поводам, вызывают и остальные герои. Вот здесь я готова согласиться с большинством.
Первая попытка знакомства с исландской литературой оставила такое сложное и непонятное впечатление, будто ее и не было.