Классики и психиатры. Психиатрия в российской культуре конца XIX - начала XX веков

В книге история психиатрии рассматривается через призму особого жанра медицинской литературы - патографии, или жизнеописания знаменитостей с точки зрения их болезней, мнимых или настоящих. В русской культуре писатель был фигурой особенно заметной - как рупор общества, символ времени или объект, на который читатели проецировали свои желания. Не удивительно, что именно писатели привлекли внимание психиатров и стали их заочными пациентами и героями (или антигероями) патографий. Немало медицинской л...

Жанры

Рейтинг LiveLib

4,0

21 оценка

5
33%
4
48%
3
14%
2
5%
1
0%

Ваша оценка

Прочитали 28Хотят прочитать 107

Рецензии

quotation21 июня 2011 г.
Автор в увлекательно-грандиозной форме эпопеи о многовековой битве между естественниками и богемой знакомит нас с историей становления отечественной (по преимуществу отечественной) психиатрии и психологии, историей родной литературы ну и просто с историей России указанного периода. (Начиная с Гоголя.)
На самом деле с битвой я загнула. Боюсь, баталии – это то, о чем я в глубине души хотела бы прочитать, но у меня не получилось.
Бросается в глаза явное предвзятое отношение Сироткиной к психиатрам. (Классовое, в ее рассказах о конкретных врачах видны интерес и уважение.) Во введении, казалось бы, замечено, что «будет неверно видеть в поэтах и художниках исключительно жертв стигматизации». «Иногда в том, что за ними закрепился ярлык безумия, есть их собственная «вина», – сообщает нам автор. Однако, обращаясь к судьбам и книгам конкретных писателей, она почти не показывает нам, в чем именно вина заключается. Не предлагается и версий о том, зачем эта стигматизация могла бы понадобиться «поэтам и художникам». Историческое развитие обозначено – от греческого энтузиазмоса через немецких романтиков и к символистам. Но не более.
Активная, действующая в книге сторона – лишь одна из названия. Это психиатры. Тому есть, конечно, совершенно объективная причина: классиков было меньше, и они рано или поздно становились ну очень «пассивными», покидая этот мир. Каждый классик был (стал) человеком особым и отдельным, а психиатры воспроиводились из поколения в поколение и продолжали вершить свое дело – развинчивание-разбирание на составные, снабжение бирочками, укладывание полученного материала в соответвующие эпохе, политической ситуации и личным вкусам схемы.
Исключением из этого правила можно (на мой вкус, с некоторой натяжкой) назвать пару очерков из главы о Толстом – про «Смерть Ивана Ильича» и врачуемых без толку Наташу и Китти.
В целом же тот или иной писатель получается просто каким-то третичным по отношению к автору или читателю «Классиков и психиатров» – как материал, на котором нам красочно демонстрируются изгибы, развилки и переплетения психиатрической мысли: то реакционные, то прогрессивные Гоголь и Достовеский; то политический строй, то неправильное воспитание как основная причина неврастении; то дегенерация, то прогенерация как вектор развития (ни много ни мало) всего человечества – а заодно и «естественная основа» одаренности.
Причины, побуждающие психиатров лечить иногда давно покойных классиков, названы вскользь в заключении: это желание «популяризовать психиатрию» и личная амбициозность. Замешивается все это в необходимость для психиатра, как и для любого человека, жить в обществе, разговаривать, высказывать свое мнение.
На самом деле книга... безумно интересная. Меня особенно впечатлила глава «Гений в психиатрическом диспансере» - одновременно про формирование советской системы здравоохранения и евгенику. А еще я узнала, что слово «лодырь» происходит от фамилии «Лодер». Лодер был владельцем «заведения искусственных минеральных вод», где до 125 пациентов лечились не только водами, но также прогулками, музицированием, чтением и беседой.»
Отдельно я бы отметила замечательное чувство юмора Ирины Сироткиной:
По версии психиатра, «после несчастливой любви» Гоголь якобы «предавался в течении многих лет онанизму», а затем «стал знаменитым писателем».
Ломброзо отнес писателя [Л.Толстого] к больным гениям на основании его якобы болезненной наследственности, капризов и чудачеств в юности, его эпилептических припадков и раздражительности. (…) Однако увиденной в Ясной Поляне разубедило его. Хозяин предложил выкупаться; они поплыли, и вскоре Ломброзо начал отставать от Толстого. Выйдя на берег, он выразил удивление физической силой писателя, которому было почти семьдесят лет. В ответ тот, по словам Ломброзо, «протянул руку, отрвал меня от земли и поднял вверх, как щенка». Позже их беседа зашла в тупик. Основатель криминальной антропологии был задет той безапелляционностью, с которой хозяин отверг его теорию о врожденном преступном типе. В свою очередь, у Толстого сложилось впечатление о госте как об «ограниченном и мало интересном болезненном старичке».
Для самых разных людей образ Пушкина служил идеалом или эталоном – чего именно, зависело от их занятий и интересов.

И т.д.
Читать далее
6
239
Anna_An26 января 2019 г.
В книге довольно подробно описана история становления отечественной психиатрии, важным этапом которой являлись попытки популяризировать данную науку. Можно сказать, что в данном процессе огромную роль сыграло создание патографий русских писателей. Талант рассматривался как отклонение, поэтому в биографии, в произведениях психиатры пытались найти различные психические болезни. Естественно патографии вызывали большой интерес у читателя своей скандальностью, необычностью.
2
421

Все рецензии

Цитаты

robot13 декабря 2015 г.
В некоторых исследованиях национального характера — в противоположность Дюркгейму — о русских и славянах говорилось как о людях пассивных, слабовольных и праздных, чей «меланхолический» темперамент вызван холодным и пасмурным климатом. Так, Г.Х. Эллис писал об «апатии, отрешенности, мистическом фатализме» русского характера. По мнению одного французского автора, этот характер — «скорее пассивный, чем активный, скорее сопротивляющийся, чем предпринимательский, скорее упрямый, чем проявляющий собственную волю, скорее покорный, чем бунтарский, скорее подчиняющийся авторитету, чем сильный и доминирующий». Сами русские с этим соглашались, а отечественные психиатры считали, что их страна не уступает по числу неврастеников даже самой «родине» этой болезни — США. «В настоящий момент мы, русские, едва ли найдем себе соперников в других нациях относительно огромного количества неврастеников», — писал профессор психиатрии из Харькова П.И. Ковалевский и задавался вопросом, «не с большим ли правом неврастения может называться русскою болезнью?"
Читать далее
0
117