Москва-Петушки

«Нет, эти двое украсть не могли. Один из них, правда, в телогрейке, а другой не спит, - значит, оба, в принципе, могли бы украсть. Но ведь один-то спит, а другой-то в коверкотовом пальто, - значит, ни тот, ни другой украсть не могли...
Я глянул назад - нет, там тоже нет ничего такого, что могло бы натолкнуть на мысль. Двое, правда, наталкивают на мысль, но совсем не на ту. Очень странные люди эти двое: он и она. Они сидят по разным сторонам вагона, у противоположных окон, и явно незнакомы друг с другом. Но при всем том - до странности похожи: он в жакетке, и она - в жакетке; он в коричневом берете и при усах, и она - при усах и в коричневом берете...
Я протер глаза и еще раз посмотрел назад... Удивительная похожесть, и оба то и дело рассматривают друг дружку с интересом и гневом... Ясное дело, они не могли украсть.
А впереди? Я глянул вперед.
И впереди то же самое, странных только двое: дедушка и внучек. Внучек на две головы длиннее дедушки и от рождения слабоумен. Дедушка - на две головы короче, но слабоумен тоже. Оба глядят мне прямо в глаза и облизываются...
"Подозрительно", - подумал я. Отчего бы это им облизываться? Все ведь тоже глядят мне в глаза, но ведь никто не облизывается! Очень подозрительно...»

... - на тех весах вздох и слеза перевесят расчёт и умысел. Я это знаю твёрже,чем вы что-либо знаете. Я много прожил,много перепил и продумал - и знаю,что говорю. Все ваши путеводные звёзды катятся к закату, а если не катятся,то едва мерцают. Я не знаю вас, люди,я вас плохо знаю, я редко на вас обращал внимание,но мне есть дело до вас: меня занимает, в чём теперь ваша душа,чтобы знать наверняка,вновь ли возгорается звезда Вифлеема или вновь начинает меркнуть,а это самое главное. Потому что все остальные катятся к закату,а если не катятся,то едва мерцают,а если даже сияют,то не стоят и двух плевков.
Есть там весы,нет там весов - там мы, легковесные,перевесим и одолеем. Я прочнее в это верю,чем вы во что-нибудь верите. Верю, и знаю,и свидетельствую миру...

Я вообще замечаю: если человеку по утрам бывает скверно, а вечером он полон замыслов, и грез, и усилий — он очень дурной, этот человек. Утром плохо, вечером хорошо — верный признак дурного человека. Вот уж если наоборот — если по утрам человек бодрится и весь в надеждах, а к вечеру его одолевает изнеможение — это уж точно человек дрянь, деляга и посредственность. Гадок мне этот человек. Не знаю, как вам, а мне гадок.
Конечно, бывают и такие, кому одинаково любо и утром, и вечером, и восходу они рады, и заходу тоже рады — так это уж просто мерзавцы, о них и говорить-то противно. Ну уж, а если кому одинаково скверно — и утром, и вечером, — тут уж я не знаю, что и сказать, это уж конченый подонок и мудозвон. Потому что магазины у нас работают до девяти, а елисеевский — тот даже до одиннадцати, и если ты не подонок, ты всегда сумеешь к вечеру подняться до чего-нибудь, до какой-нибудь пустяшной бездны…