Язык архитектуры постмодернизма

Наиболее эффективное использование наводящей на мысль, намекающей метафоры, которое известно мне в современной архитёктуре,— это капелла Ле Корбюзье в Роншане, которая сравнивалась со всякого рода вещами, начиная от белых микенских домов и кончая швейцарским сыром. Сила ее частично объясняется этой способностью наводить на мысли — означать много различных вещей сразу. Например, вид с юга смутно напоминает об утке (опять этот известный персонаж современной архитектуры), но также может навести на мысль о корабле, и, не без оснований, пожалуй, о руках, сложенных в молитве. Визуальные коды, которые принимают здесь как элитарные, так и популярные значения, работают в основном на уровне подсознания — в отличие от сосисочных ларьков. Мы читаем эти метафоры сразу же, без труда и, несомненно, мастерство художника зависит от его способности вызвать к жизни наш запас визуальных образов так, чтобы мы даже не осознали его намерение. Возможно, для него это тоже в некотором роде подсознательный процесс. Ле Корбюзье допускал лишь две метафоры, обе они понятны лишь посвященным: «визуальная акустика» изогнутых стен, форма которых реагирует на свет четырех сторон горизонта, как если бы лучи света были «звуками», откликающимися в антифоне, и форма «панциря краба» — для крыши. Однако здание имеет гораздо больше метафор, так много, что оно слишком закодировано, насыщено возможными интерпретациями.

Если кто-либо хочет изменить свойственные культуре вкус и поведение или, по меньшей мере, повлиять на эти аспекты, чего по их словам и жаждали архитекторы «нового движения», необходимо, во-первых, говорить на языке этой культуры. Если и язык, и содержание сообщения одновременно изменяются, неизбежно их систематическое непонимание и перетолковывание с тем, чтобы приспособиться к установившимся категориям и привычным образцам жизни. Именно это и произошло с современными жилищными комплексами. Прютт-Айгоу и Пессак — два самых знаменитых примера.

Люди неизменно воспринимают то или иное здание, сопоставляя его с отличным или с подобным ему объектом, т.е. как метафору. Чем непривычнее современное здание, тем больше его будут сравнивать метафорически с тем, что уже известно. Эта подгонка одних впечатлений к другим — свойство всякой мысли, в особенности творческой. Так, когда бетонные решетки предварительного изготовления были впервые использованы в зданиях в конце 50-х годов, в них видели «терки для сыра», «ульи», «цепные изгороди», в то время как десятью годами позже, когда они стали нормой в определенном типе строительства, их стали рассматривать в связи с определенной функциональной принадлежностью: «они похожи на многоэтажные городские гаражи для легковых машин». От метафоры к клише, от неологизма через постоянное повторение к архитектурному знаку — таков непрерывный путь, который проходят новые, успешно входящие в жизнь формы и технические изделия.

Комбинируя ценности и чувства, которые мы приписываем внутренним ориентирам, с моральными качествами, которые мы придаем психофизическим координатам (право-лево и т.д.), мы можем представить модель необыкновенно богатых и тонких значений, связанных с телом. Это легко схватываемая модель (потому что мы «обладаем» ею), хотя она гораздо более по-человечески сложна, чем математическая матрица». По этим причинам город, точно так же, как и дом, считается пустым без антропоморфических измерений, без центрального «сердца» или эквивалента главной площади — символической точки притяжения.

Одной из наиболее распространенных значащих метафор в жилищном строительстве было использование образа лица. Дети часто рисуют свой дом как лицо, и мы проецируем — трогательно — наши чувства и мерки на здания. Некоторые другие антропоморфические элементы использовались в традиционной архитектуре: равноценность опор наводила на мысль о ногах, симметрия тела, пропорциональность, говорящая об отношениях человеческой руки к торсу — все это делало архитектуру знакомой и придавало ей располагающий характер. Ряд домов в Амстердаме с их высокими зубчатыми фронтонами, симметричным обликом и напоминающими лица проемами глазеют на вас как группа преуспевающих самодовольных бюргеров на портрете гильдии стрелков Рембрандта.