Любовь Свана

Следовательно, Сван не заблуждался, веря, что фраза сонаты действительно существует. Очеловеченная, если смотреть на нее с такой точки зрения, она все-таки, разумеется, принадлежала к разряду существ сверхъестественных, которых мы никогда не видели, но которых мы тем не менее с восторгом узнаем, когда какому-нибудь исследователю невидимого удается залучить одно из них из неземного, доступного исследователю, мира, чтобы оно просверкало над нашим миром. Так именно и поступил Вентейль с короткой фразой.

Быть может, неподвижность окружающих нас предметов внушена им нашей уверенностью, что это именно они, а не какие-нибудь другие предметы, неподвижностью того, что мы о них думаем. Всякий раз, когда я при таких обстоятельствах просыпался, мой разум тщетно пытался установить, где я, а вокруг меня все кружилось впотьмах: предметы, страны, годы. Мое одеревеневшее тело по характеру усталости стремилось определить свое положение, сделать отсюда вывод, куда идет стена, как расставлены предметы, и на основании этого представить себе жилище в целом и найти для него наименованье. Память — память боков, колен, плеч — показывала ему комнату за комнатой, где ему приходилось спать, а в это время незримые стены, вертясь в темноте, передвигались в зависимости от того, какую форму имела воображаемая комната. И прежде чем сознание, остановившееся в нерешительности на пороге форм и времен, сопоставив обстоятельства, узнавало обиталище, тело припоминало, какая в том или ином помещении кровать, где двери, куда выходят окна…

Издали, на расстоянии десяти миль, когда, подъезжая на Страстной к Комбре, мы смотрели из окна вагона, нам казалось, будто город состоит только из церкви, которая вобрала его в себя, которая его представляет, которая говорит о нем и от его имени далям, а вблизи — будто Комбре, как пастух овец, собирает в поле, на ветру, вокруг своей длинной темной мантии, лепящиеся один к другому дома с серыми шерстистыми спинами, обнесенные полуобвалившейся средневековой стеной, и ее безупречная линия круга придавала сходство Комбре с городком на примитивном рисунке.

Но во все эти гравюрки моя память, с какой бы любовью она их ни восстанавливала, бессильна вложить давным-давно мною утраченное, вложить чувство, которое заставляет нас не смотреть на предмет как на зрелище, а верить в него, как в существо, не имеющее себе подобных, — вот почему ни одна из них не имеет власти над целой эпохой в моей внутренней жизни, как властвуют над нею воспоминания о разных видах, которые принимала комбрейская колокольня в зависимости от того, с какой улицы, расположенной за церковью, я на нее смотрел.

Булонский
лес, не менее сложный, объединяющий разнообразные и отъединенные мирки,
перемежающий участок, засаженный красными деревьями, американскими дубами,
-- участок, напоминающий лесное хозяйство в Виргинии, -- ельником на берегу
озера или строевым лесом, откуда неожиданно появляется закутанная в пушистый
мех, быстрым шагом прогуливающаяся женщина с красивыми глазами зверька, был
Садом женщин; и точно: по Аллее акаций, засаженной нарочно для них деревьями
одной породы, что придавало ей сходство с миртовой аллеей из "Энеиды"[193],
любили гулять первые Красавицы. Подобно тому как дети, издали завидев
верхушку скалы, откуда должен прыгнуть в воду тюлень, заранее приходят в
восторг, так мне, когда я еще был далеко от Аллеи акаций, их разливавшийся
кругом аромат уже давал ощущение близости и своеобразия сильной и
женственной растительной индивидуальности; затем я подходил к Аллее, и от
верхушек акаций, унизанных легкими игривыми листьями, отличающихся
естественным изяществом, кокетливого покроя, тонкого тканья, облепленных
множеством цветков -- целыми колониями крылатых, колышущихся редкостных
насекомых, наконец, от их названия женского рода, названия нежного,
беззаботного -- от всего этого у меня сильно билось сердце, наполняясь,
однако, чисто земным желанием, какое рождают у нас в душе вальсы, при звуках
которых в нашей памяти всплывают лишь имена красивых женщин, возвещенные
лакеем при их появлении на балу. Мне говорили, что в Аллее я увижу
элегантных женщин, имена которых, хотя не все они были замужем, обычно
ставили рядом с именем г-жи Сван, -- впрочем, у большинства из них были не
имена, а клички; если у кого-нибудь из них и была другая фамилия, то она
представляла собой своего рода инкогнито, которое толковавшие о дамах, чтобы
быть понятыми, считали необходимым раскрыть. Думая, что женщинам открыты
тайные законы Красоты, -- поскольку это одна из женских чар, -- и что
женщины обладают способностью претворять Красоту в жизнь, я заранее понимал
как некое откровение их туалеты, выезды, множество мелочей, я вкладывал в
них мою веру, как душу, и моя вера придавала этому быстролетному, зыбкому
целому стройность произведения искусства.

Из всей нашей стайки нас было
только двое, и то, что мы оказались с Жильбертой вдвоем, было не только как
бы началом нашей близости: это меня так тронуло, -- можно было подумать, что
Жильберта пришла в такую погоду из-за меня, -- словно она отказалась пойти
на детское утро только ради того, чтобы встретиться со мной на Елисейских
полях; я не мог не верить в жизнеспособность нашей дружбы, в то, что у нее
есть будущее, раз она продолжала жить среди развалин этого застывшего и
опустевшего мира; и когда Жильберта насыпала мне снегу за воротник, я
растроганно улыбался, потому что воспринимал это как знак особого
расположения, как знак того, что она берет меня в спутники по этому новому,
зимнему краю, и как знак того, что она меня не бросит в беде. Немного
погодя, одна за другой, точно боязливые воробушки, стали появляться ее
подружки, совершенно черные на снегу. Мы начали играть, и так как этому
грустно начавшемуся дню суждено было кончиться весело, то когда я, перед тем
как пуститься бежать взапуски, подошел к девочке с громким голосом, из уст
которой я впервые услышал здесь имя "Жильберта", она мне сказала: "Нет, нет,
я прекрасно знаю, что вам больше хочется быть в партии Жильберты, да вон,
глядите: она сама вас подзывает". В самом деле, Жильберта звала меня в свою
партию, на снежную лужайку, которую солнце усеивало розовыми пятнами,
которой оно придавало металлическую гладкость старинной изношенной ткани,
которую оно превращало в Царство золотой парчи.
День, внушавший мне сперва опасения, оказался одним из немногих, когда
я был не так уж несчастен.

...ему опять показалось занятным это
странное раздвоение личности: одна Одетта -- содержанка, переливчато
блестящий сплав непонятных, демонических элементов, опутанный ядовитыми
цветами, служащими оправой для драгоценных камней, -- точно сошла с картины
Гюстава Моро[129], и была другая Одетта, лицо которой выражало то
сострадание к обездоленному, то возмущение несправедливостью, то
благодарность за доброе дело, словом, те же самые чувства, какие когда-то
испытывала его мать, какие испытывали его друзья, -- Одетта, постоянно
касавшаяся в разговоре того, что он знал лучше, чем кто-либо: его коллекций,
его кабинета, его старого слуги, его банкира, у которого он держал свои
бумаги, и тут Сван поймал себя на том, что образ банкира повлек за собой
мысль, что придется взять у него денег. А то если в этом месяце он не окажет
Одетте такой же щедрой материальной помощи, как в прошлом, когда он ей дал
пять тысяч франков, если он не подарит ей бриллиантового ожерелья, о котором
она мечтала, то уменьшится ее восхищение его добротой, уменьшится ее
признательность, -- а он был счастлив этим ее восхищением и
признательностью, -- и у нее может даже закрасться мысль, что раз он стал
сдержаннее в проявлениях своей любви к ней, значит, он уже не так любит ее,
как прежде. И тут он вдруг задал себе вопрос: а не входит ли все это в
понятие "содержать женщину" (как будто это понятие могло и в самом деле
возникнуть не из таинственных элементов порочности, а из глубины его
повседневной, частной жизни, из таких вещей, как тысячефранковый билет,
такой домашний и обыкновенный, разорванный и подклеенный, который камердинер
Свана, уплатив по счетам за истекший месяц и -- за три месяца -- за
квартиру, запер в ящик старого письменного стола, откуда Сван потом вынул
его и, присоединив к нему четыре таких же билета, послал Одетте!), и не
может ли все-таки быть применимо к Одетте, но только с начала их знакомства
(он не допускал мысли, чтобы до него она брала деньги у кого-нибудь еще),
совершенно, на его взгляд, не подходящее к ней слово: "содержанка"? Он не
смог углубиться в эту мысль: приступ умственной лени, которая была у него
врожденной, перемежающейся и роковой, погасил в его сознании свет с такой
быстротой, с какой в наше время, когда всюду проведено электрическое
освещение, можно выключить электричество во всем доме. Несколько секунд
мысль Свана шла ощупью, потом он снял очки, протер стекла, провел рукой по
глазам и наконец увидел свет только после того, как наткнулся на совсем
другую мысль, а именно -- что ему в следующем месяце нужно будет послать
Одетте не пять, а шесть или даже семь тысяч франков -- чтобы сделать ей
сюрприз и чтобы порадовать ее.

До сих пор, как у большинства мужчин, у которых художественный
вкус развивается независимо от их чувствительности, у Свана наблюдалось
странное несоответствие между его эстетическими потребностями и тем, как он
их удовлетворял: самыми тонкими произведениями искусства он наслаждался в
обществе самых невежественных женщин; так, например, он приводил молоденькую
горничную в ложу бенуара на декадентскую пьесу или на выставку
импрессионистической живописи, будучи, впрочем, уверен, что образованная
светская дама поняла бы не больше горничной, но что у нее не хватило бы
выдержки так же мило промолчать.

Сван поставил на письменный стол, как бы вместо карточки Одетты, репродукцию дочери Иофора. Он любовался ее большими глазами, тонкими чертами лица, оттенявшими нездоровую кожу чудными локонами, падавшими на усталые щеки. Применяя сложившийся у него идеал красоты к образу живой женщины, он превращал этот идеал в мерило женских прелестей и радовался, что нашел сочетание этих прелестей в существе, которое, быть может, ему отдастся. Теперь, когда Сван узнал во плоти оригинал дочери Иофора, смутное влечение, притягивающее нас к произведению искусства, перерастало у Свана в желание, которое до сих пор бессильно было у него вызвать тело Одетты. Подолгу глядя на этого Боттичелли, он думал о собственном Боттичелли, приходил к заключению, что тот еще прекраснее, и, поднося к глазам снимок Сепфоры, воображал, будто прижимает к сердцу Одетту.

Он уже так давно перестал стремиться к идеальной цели; теперь он гнался лишь за обыденными удовольствиями и был уверен, – хотя не признавался в этом даже самому себе, – что так будет продолжаться до конца его дней; более того: высокие мысли уже не занимали Свана, и он перестал верить в их существование, хотя и не отрицал его начисто. В связи с этим у него появилась привычка думать о мелочах, отвлекавшая его от размышлений о смысле жизни. Он никогда не задавал себе вопроса: не лучше ли ему не появляться в свете, зато он знал наверное, что если он принял приглашение, значит, надо ехать, и что если он потом перестанет там бывать, то должен, по крайней мере, завозить туда визитные карточки.

Сван не принуждал себя называть хорошенькими женщин, с которыми он проводил время, он старался проводить время с женщинами, которых он действительно считал хорошенькими. И часто он проводил время с женщинами, красота которых была довольно вульгарна, – внешняя их привлекательность, к которой он бессознательно тянулся, ничего общего не имела с тем, что так восхищало его в женских портретах или бюстах, выполненных любимыми его мастерами. Задумчивое или печальное выражение охлаждало его чувство, и наоборот: здоровое, пышное, розовое тело возбуждало его.