Ослепление

— Видите, господа, — говорил он им, оставаясь с
ними наедине, — какие мы жалкие тупицы, какие унылые
зануды по сравнению с этим гениальным параноиком.
Мы сидим, а он одержим. Мы сидим на чужом
опыте, а он одержим собственным. В полном одиночестве,
как Земля, несется он через свой космос. Он
вправе бояться. Он затрачивает больше ума на то,
чтобы объяснить и защитить свой путь, чем мы все
вместе на объяснение и защиту своих путей. Он верит в
то, что инсценируют ему его чувства. Мы своим
здоровым чувствам не доверяем. Немногие среди нас
верующие цепляются за то, что тысячи лет назад
пережили для них другие. Нам нужны видения, откровения,
голоса — молнии близости к вещам и людям, — и
если их нет в нас самих, мы берем их из традиции. Мы
становимся верующими от собственной бедности. Еще
более бедные отказываются и от этого. А он? Он
аллах, пророк и мусульманин в одном лице. Разве чудо
перестает быть чудом оттого, что мы приклеиваем к
нему ярлык «paranoia chronica»? Мы сидим на своем
толстом разуме, как скупцы на своих деньгах. Разум,
как мы его понимаем, — это недоразумение. Если есть
жизнь чисто духовная, то ею живет этот сумасшедший!

Они любили наслаждение и объясняли всех и вся желанием наслаждения; эта модная мания времени владела всеми умами и мало чего достигала. Под наслаждением они понимали, конечно, традиционные непристойности, которые, с тех пор как есть на свете животные, выделывает с позорной неутомимостью индивидуум.

О более глубокой, истинной движущей силе истории, о стремлении человека раствориться в некоем более высоком разряде животного мира, в массе, потерявшись в ней до такой степени, словно человека-одиночки вообще никогда не существовало, они не подозревали. Ибо они были людьми образованными, а образование — это крепостной вал индивидуума для защиты от массы в нем самом.

А Кин украдкой посмотрел на ее юбку. Она была синее, чем обычно, и накрахмалена еще жестче. Юбка была неотъемлема от нее, как раковина от моллюска. Попробуй-ка силой раскрыть створки раковины, в которой замкнулся моллюск. Огромный моллюск, величиной с эту юбку. Надо его растоптать, превратить в слизь и обломки, как тогда в детстве на берегу моря. Раковина не приоткрывала ни щелки. Он никогда не видел голого моллюска. Какую тварь прятала скорлупа с такой силой? Он хотел это узнать, тотчас же, в руках у него была твердая, упрямая штука, он мучился, орудуя пальцами и ногтями, моллюск мучился тоже. Он поклялся себе, что не сойдет с места, пока не взломает раковину. Моллюск поклялся себе в противном. Моллюск не хотел, чтобы его увидели. "Почему моллюск стыдится, — думал он, — я потом отпущу его на волю, даже снова закрою, я не причиню ему никакого вреда, обещаю, если он глухой, то пусть боженька передаст ему мое обещание". Он уговаривал раковину несколько часов. Его слова были так же слабы, как его пальцы. Окольных путей он терпеть не мог, двигаться к цели он любил только напрямик.

Сліпота - це зброя проти часу й простору; наше існування - суцільна, жахлива сліпота, якщо не брати до уваги тієї мізерії, яку ми пізнаємо за допомогою своїх нікчемних почуттів - нікчемних і за своєю суттю, і за тим, як далеко вони сягають. Панівний принцип усесвіту - сліпота. Завдяки їй співіснують речі, що були б неможливі, якби вони бачили одні одних. Сліпота дає змогу уривати час там, де ти годен дати йому раду. Що таке, скажімо, спора, як не часточка життя, до слушної нагоди огорнена сліпотою? Уникнути часу, цього континууму, є тільки один спосіб. Час від часу не бачачи його, ти розламуєш його на частини, по яких його й знаєш.

Самое разумное — операция. Тычешь в нос миллион знаменитому хирургу. Сударь, говоришь, отрежьте мне горб, и вы получите миллион. За миллион человек становится артистом. Горба как не бывало, и ты говоришь: дорогой сударь, миллион был фальшивый, но за несколькими тысячами дело не станет. Он, чего доброго, еще и поблагодарит. Горб сжигается. Теперь можно всю жизнь быть прямым. Но умный человек не так глуп. Он берет свой миллион, свертывает банкноты в маленькие трубочки и делает из них новый горб. Этот горб он надевает на себя. Никто ничего не замечает. Он знает, что он прямой, а люди думают, что у него горб. Он знает, что он миллионер, а люди думают — бедняк. Перед сном он передвигает горб на живот. Боже мой, ему тоже хочется поспать когда-нибудь на спине.