Практика исключения некоторых членов общества, лишение их привилегий вести жизнь как окружающие, подавление идентичности всегда были распространены в обществе. С этой точки зрения мы должны благодарить философа, который поведал нам про одну из таких практик: исключения душевнобольных или безумных. Возмущение принудительной властью буржуазного общества, грубое стремление к свободе и независимости и чуткость к традиционным маргинализированным жертвам нашего общества — сексуальным девиантам, преступникам и душевнобольным — вместе формируют голос, который звучит в его работах.
Его труд про историю безумия — инструмент понять причины возникновения этой формы исключения и того, насколько глубоко она укоренилась в нашем обществе, что безумие стало формой порабощения, а не неизбежностью.
Является ли наше отношение к безумию (восприятие психиатрии как науки, определяющей безумие, рассматривающей его как болезнь и предлагающей лечение) правильным? Как археолог, Фуко пытается исследовать дискурс каждого общества, занимавшего определённое место и время в истории Западной Европы, чтобы ответить на вопрос о разделении между здравомыслием и безумием.
Через провокационные образы Фуко он исследует отношение к душевнобольным со средних веков до наших дней и то, как это отношение понималось, или понималось ли оно вообще.
В средневековье и эпоху Возрождения народное воображение было пронизано образом «корабля дураков» — странным пьяным судном, полным безумцев, который отправляли в плавание. С другой стороны, существовало представление о таких судах как о паломнических кораблях, перевозящих безумцев в поисках высшей истины или разума. Фуко использует этот мощный образ, чтобы выразить, как безумие воспринималось в то время: безумцев боялись, их считали обладателями сверхъестественной силы.
Однако в XVII-XVIII вв. отношение к безумию изменилось. По мере того, как Просвещение, знания и сила рассуждения укрепляли позиции, безумие постепенно вытеснялось в область иррациональности. Язык его перестали понимать и, следовательно, он стал неприемлемым. Безумцев исключили из общества не только концептуально, но и физически. Их загоняли в учреждения, возникающие в Европе, известные как дома заключения или генеральные госпитали. Фуко писал, что эта эпоха великого заключения изолировала безумие от здравомыслия.
Почему произошла такая внезапная перемена в отношении безумия? Чтобы ответить, нужно понять одну из ключевых концепций работ Фуко: взаимосвязь между истиной, силой и знанием. Он говорит, что то, что для нас высшая истина и просветительское знание, на самом деле создаётся теми, кто стоит у власти и использует механизмы для распространения, подтверждения и легитимизации своей версии знания, которая, в свою очередь, легитимизирует власть.
До XVII в. власть находилась в руках одного суверена, но с XVII в. она стала более изменчивой и начала распространяться: властью стали обладать широкие круги. Подтверждение теперь означало её принятие большей частью населения, её мобилизацию и контроль над ней.
В случае XVII и XVIII вв. именно разумная буржуазия удерживала власть, теперь чтобы оставаться «у руля» им нужно было устранить тех, кто сомневался в них и бросал вызов самой добродетели разума — безумцев.
В своих домах заключения безумцы сталкивались с особой жестокостью по сравнению с другими обитателями. Помимо мучительных пыток, их выставляли на всеобщее обозрение для издевательств, высмеивания или, скорее, чтобы они вызывали ужас. Их выставляли не как людей, а как зверей — нарушителей буржуазных норм.
Здравомыслящие при этом могли убедиться в своей «нормальности», сравнив себя с теми, кого считали ненормальным. Разум мог подтвердить свою состоятельность, подчиняя и исключая тех, кто оспаривал его существование.
Эта сила разума как высшая форма освобождения жестоко заставляла замолчать те слова, которые представляли собой альтернативу миру разума. Язык безумцев исключили из дискурса основного общества. Это ограничение, создание двух полюсов — нормальности и ненормальности — также необходимо для власти имущих, чтобы исключить из общества тех, кого нельзя использовать как ресурс для развития государства из-за их неспособности работать.
Таким образом, именно в это время отсутствие идей проповедовалось как морально неправильное и величайший из всех пороков. Десятки других безнравственных и негативных качеств приписывались этим праздным людям, которые отказывались подчиняться и «играть по чужи правилам» ради достижения сомнительных целей. Безумие стало праздной болезнью.
В конце XVIII в. и начале XIX в. появились реформаторы, которые сочувствовали бесчеловечным страданиям душевнобольных. Это было время «развития» науки и продвижения разумных людей по пути «просвещения», поэтому такие реформаторы были уверены, что в дискурс вошло новое знание, рассматривающее безумие как болезнь, а психиатрическую лечебницу как место для его лечения.
Душевнобольные, которых раньше считали чудовищем, теперь стали объектом сочувствия, невольно отклонившиеся от нормального образа жизни, но нуждающиеся в возвращении к нормальной жизни. Однако то, что нам кажется благородным подходом, на самом деле скрывает скрытые цели общественных сил.
Во-первых, это было время индустриализации, и по марксистской интерпретации была колоссальная потребность в рабочей силе в промышленности.
Во-вторых, даже несмотря на то, что душевнобольных выводили из заключения, они оставались в психическом и моральном плену — это было время, которое Фуко определяет «периодом гигантского морального заключения». Раньше, несмотря на физические оковы, их разум был свободен, но теперь постоянные атаки и подчинение направляли против них с целью изменить их сознание. Под властью психиатрического дискурса, закона разума и силы таких учреждений, как психиатрические лечебницы, язык безумия подавили; безумцев убеждали в их вине.
Таким образом, полное признание безумия как болезни полностью разорвало диалог между безумием и здравомыслием, превратив его в монолог разума. Структура лечебниц отражала ценности и властные отношения буржуазного общества. Она отражала отеческие ценности семейных отношений, силу концепции справедливости в отношении правонарушения и наказания, а также соотношение безумия и беспорядка, сосредоточенное на теме социального и морального порядка. Эта институциональная структура послужила основой, из которой врач черпал свою власть для лечения.
За этим периодом следует современность — наследие активности этих реформаторов. Работа Фрейда подавила власть психиатрических лечебниц, однако теперь она сосредоточилась в руках врачей. Победоносное знание, это неоспоримое господство, внушило нам, что безумие — психическое заболевание, и что психиатрия — единственное лекарство. Такие дисциплины, как психиатрия, психология, и учреждения типа психиатрических больниц, — механизмы, посредством которых это знание стало утверждаться.
Является ли это неизбежным способом восприятия вещей? Где-то есть голос, который говорит, что, скорее, именно так нас заставили воспринимать вещи. Однако способствуем ли мы, как субъекты этого знания, господству или же мы находимся на стороне власти, то есть легитимизируем подобные идеи? И это тот самый голос, хрупкий и мимолётный, который Фуко освободил от ограничений и норм общества, управляющих нашими мыслями.
Этот труд — вызов нашим современным представлениям о безумии. В разных обществах существовали разные определения безумия и здравомыслия, нормы и отклонения от нормы, каждое из которых было актуальным в свою эпоху.
«Мир, который пытался измерить и оправдать безумие с помощью психологии, должен оправдываться перед безумием, поскольку в своей борьбе и агонии он сравнивает себя с работами Ницше, Ван Гога. И ничто, даже то, что он знает о безумии, не могло убедить мир в том, что оно оправдано такими произведениями безумия».
И последнее, но непростое замечание, которое оставляет нам Фуко: есть ли определение безумия? И нет, и да. Очевидно, что идея безумия — культурный конструкт, в разное время относящийся к разным явлениям и всегда сопряжённый с моральными предположениями наблюдателя. Тем не менее, он предполагает, что истина познаётся на практике, а именно, в степени способности человека выполнять необходимую жизненную работу. В качестве примеров он приводит продуктивность таких «безумных» мастеров, как Гёльдерлин, Ницше и Арто, и предполагает, что безумие обнаруживается в отсутствии творчества; там, где есть творчество, нет безумия — только страдание.
45 понравилось
