Цитаты из книги The Violent Bear It Away

Тогда он [дед] удалялся в лес, оставив Таруотера на вырубке одного, порой на несколько дней, пока ему не удавалось сторговаться с Господом и восстановить на душе мир, а когда дед возвращался, растрёпанный и голодный, мальчику казалось, что вид у него и впрямь как у настоящего пророка. Вид у него был такой, будто он всю ночь боролся с дикой кошкой, и в голове у него все ещё теснятся видения, которые открылись ему в её желтых глазах — светящиеся колёса и странные звери с гигантскими огненными крыльями и о четырёх головах, которые были повёрнуты на четыре стороны света. И Таруотер в такие минуты знал, что, когда его призовут, он скажет: «Вот я, Господи!». (...) Разве купина, вспыхнувшая для Моисея, солнце, остановленное для Иисуса Навина, львы, остановившиеся пред Даниилом, были всего лишь обещанием хлеба насущного? Мысль об этом приходила как страшное разочарование, и он боялся: а вдруг именно так всё и есть? Старик сказал, что сразу после смерти отправится к берегам озера Галилейского, чтобы вкушать хлеба́ и рыбы, преумноженные Господом нашим. — Во веки вечные? — в ужасе спросил мальчик. — Во веки веков, — сказал старик. Мальчик почувствовал, что этот голод есть самая суть старикова безумия, и втайне боялся, что он, этот голод, может передаться ему, раствориться в крови и однажды взорваться, и тогда он сам точно так же, как старик, будет мучиться от голода, потому что в животе у него разверзнется бездна, такая, что ничто не сможет излечить её или насытить, кроме хлеба насущного.

Знаете ли вы, кто есть Иисус ?- заходилась на сцене девочка. -

Иисус есть слово Божье , и Иисус есть любовь.

Слово Божье есть любовь, но знаете ли вы, люди,

что такое любовь? Если вам неведомо, что такое любовь,

вы не узнаете Иисуса, когда придет Он. Вы не будете готовы.

Слушайте меня, люди, - сказала она. - Бог разгневался,

ибо в этом мире человек некогда не доволен

тем, что имеет. Человек восхотел всего того

что есть У Бога. Он не знал, что есть у Бога, но хо-

тел этого, И большего, чем это. Он хотел дыхания

Божьего, он хотел слова Божьего, и Господь сказал.

‹Я воплощу слово Свое в Иисусе, Я дам им слово

Свое, и да будет оно им — — царь; Я отдам им дыхание

Свое. и будет оно — как их собственное". Слушайте,

люди, — сказала она и раскинула руки. — Бог сказал

миру, что пошлет ему царя, и мир ждал. - Люди думали,

золотое руно будет служить Ему постелью, а пояс его

будет соткан из золота, серебра и правленных перьев,

из тысячи солнц, что сияют в павлином хвосте. Они

думали, что матерь прискачет Его прискачет на белом звере

о четырех рогах, и закутана в закат, словно в

в плащ, который шлейфом будет слаться за ней по

земле, и мир сможет ' порвать этот плащ кусочки, по кусочку на всякий вечер.

него был взгляд не ребенка, а взрослого; взрослого, пораженного неизлечимой душевной болезнью. Такие лица она видела на каких-то средневековых картинах, где мученикам отпиливали руки и ноги, а по выражению их лиц было понятно, что ничего существенно важного они не теряют. Она смотрела на сидящего в дверях ребенка, и у нее было такое ощущение, что, знай он, что в этот самый момент у него отнимают все его будущее, выражение его лица ничуть бы не изменилось. Ей показалось, что все глубины извращенности людской отразились на этом лице плюс смертный грех упрямого отречения от своего же собственного блага. Тогда Рейбер думал, что у нее просто разыгралось воображение, но теперь понимал, что это действительно было так. Она сказала, что не смогла бы жить в одном доме с человеком, у которого такое лицо; ей пришлось бы жизнь положить на то, чтобы изгнать с его лица этот презрительный и высокомерный взгляд.

Слушай. Если, когда придет время, у тебя не хватит сил пустить этот ящик в дело, ну, там, поднять его или еще что, просто опусти меня в яму, но только чтобы глубоко. Я хочу, чтобы в ней было десять футов, не каких-нибудь восемь, а десять. Можешь просто подкатить меня к ней, если по-другому не выйдет. Катиться у меня получится. Возьмешь две доски, положишь на ступеньки и толкнешь меня. Копать будешь в том месте, где я остановлюсь. И не дай мне свалиться в яму, пока выроешь, сколько надо. Подопрешь меня кирпичами, чтоб я не скатился ненароком, да смотри, чтоб собаки меня не столкнули, пока яма не готова. Собак лучше вообще запереть

Перед тем как ехать, он проштудировал в иллюстрированном альманахе раздел «Факты» и теперь отдавал себе отчет в том, что здесь семьдесят пять тысяч человек видят его в первый раз. Перед каждым встречным ему хотелось остановиться, пожать руку и объяснить, что зовут его Ф. М. Таруотер и что он здесь только на денек, приехал с дедом уладить кое-какие дела у юристов. Голова у него дергалась вслед за каждым проходящим мимо человеком, пока их не стало слишком много и он не заметил, что эти, в отличие от деревенских, глазами по тебе не шарят. Несколько человек даже столкнулись с ним; в деревне за таким последовало бы пожизненное знакомство, но здешние увальни неслись себе дальше, едва кивнув головой и бормоча на ходу извинения, которые он принял бы, подожди они хоть немного.