Свет в августе

А может быть, это еще не ложь, раз он сам не понимает, что это ложь?

где именно кончается зло и начинается его видимость? На какой грани между делом и видимостью останавливается зло?

было известно, что он носит пистолет, и мнениям его внимали, по меньшей мере не переча

он глядел на Джо пристально, оценивающе, как и тогда – с легким раздражением справедливого человека, вынужденного смирять свою справедливость ради здравого смысла.

мужчины жили отдельной, сокровенной жизнью, разворачивавшейся в далекой среде, а во время коротких наездов домой их ублажали, как меценатов в театре.

Я представляю себе, что после тридцати лет простоя механизм надежды не запустишь, не стронешь с мертвой точки за одни сутки.

Надо на новое место – поискать, во что бы еще ввязаться

все – просто фигурки, вроде шахматных, неожиданно и беспричинно передвигаемые туда и сюда Противником, который знает его ходы наперед и произвольно заводит новые правила, причем не для себя, а только для него.

– Не вылупилось, думаю, еще такого гада, чтобы в чем-нибудь тебя обскакал

И это – его ничто – так же непоправимо, как ваше все.

Выбор был не мой. Не забывайте этого. – Знаю. Потому что человеку не так часто приходится выбирать.

Плюнь мне в глаза, если мне вместе с ним не хотелось провалиться сквозь землю.

он и ребенка завел только после войны, с которой вернулся другим человеком, «проветрившись», как сказал бы его покойный отец, от своей святости

Но слишком много было набегано, слишком много гналось за ним. Не преследователей – своего: годы, поступки, дела, совершенные и упущенные, гнались за ним по пятам, шаг в шаг, дых в дых, стук в стук сердца, а сердце было одно.

Слишком много действительности, которой не могли отрицать ее глаза и руки, и слишком много того, что надо принимать на веру, нельзя проверить руками и глазами; слишком много необъяснимого было в руках и перед глазами, и слишком внезапно потребовалось усвоить и принять это без доказательств.

Потом он влез в окно; его словно втянуло в темную кухню: тень, возвращавшаяся без звука и без движения во всеутробу безвестности и тьмы.

Трудно представить себе что-либо более одинокое, чем рослый мужчина на безлюдной улице.

А теперь он ничего не мог с собой поделать. В мыслях его она была все время, чуть ли не перед глазами стояла - терпеливо ждущая его в доме, неотвязная, безумная. В первой фазе он жил как бы на улице, на земле, покрытой снегом, и пытался попасть в дом; во второй - на дне ямы, в жаркой бешеной темноте; теперь он очутился посреди равнины, где не было ни дома, ни снега, ни даже ветра.

...это было вполне в обычае любовников: властная и неутолимая потребность, чтобы будничные дела обоих были изложены в словах, слушать которые вовсе необязательно