The Dharma Bums

Я читал Уитмена, знаете, что он говорит? "Ободритесь, рабы, и внушите ужас тирану", - в том смысле, что вот таким должен быть Поэт, певец Дзэнского Безумства старинных троп пустыни, видите: все это - мир, полный скитальцев с рюкзаками. Бродяг Дхармы, что не желают подписываться под общим требованием потреблять продукцию, а значит и работать ради привилегии потреблять все это дерьмо, которое им все равно ни к чему: холодильники, телевизоры, машины, ну по крайней мере новые и модные машины, масло для волос, дезодоранты и прочее барахло, которое неделю спустя все равно окажется на помойке, все они - узники потогонной системы, производства, потребления, работы, производства, потребления, у меня перед глазами видение великой рюкзачной революции - тысячи или даже миллионы молодых американцев скитаются по свету с рюкзаками, уходят в горы молиться, смешат детей и радуют стариков, молодых девчонок делают счастливыми, а старых - еще счастливее, все они - Безумцы Дзэна, ходят и слагают стихи, что возникают в головах просто так, без всякой на то причины; тем, что они добры, своими странными неожиданными выходками они заставляют всех, все живое видеть вечную свободу...

Вот что с тобою делают леса − они всегда знакомые, издавна утраченные, словно лицо давно покойного родственника, словно старый сон, словно обрывок забытой песни, донесшийся над водою, а больше всего − словно золотые вечности прошедшего детства или прошедшей зрелости, и вся жизнь, вся смерть, вся боль сердечная, случившиеся миллион лет назад, и облака, проплывающие над головой, кажется, подкрепляют (своей собственной одинокой знакомостью) это чувство. Исступленный восторг− вот что я ощущал, вместе со вспышками внезапного воспоминания; вспотев и утомившись, я хотел уснуть и видеть сны в траве.

Никакой сон не сравнится со сном на природе, зимой, в уютном и теплом спальном мешке на утином пуху. Тишина столь полна, столь совершенна, что слышишь биение собственной крови в ушах, но громче него тот таинственный звон - алмазным звоном мудрости назвал бы я его, загадочный шум самой тишины, огромное "Ш-ш-ш", напоминающее о чем-то родном, но забытом в суете будней. Как хотел бы я объяснить это тем, кого люблю - матери, Джефи, но слов нет, чтобы описать чистоту Ничто, его совершенство. "Есть ли учение, годное для всех живых существ?" - спрашивали, должно быть, нахмуренного снежного Дипанкару, и ответом его был алмазный звон тишины.

Все мы опьянели и одурели. Ночка была сумасшедшая. Под конец мы с Кофлином принялись бороться и едва не разнесли домик, утром Альва ужасно сердился. При этом я чуть было не сломал бедняге Кофлину ногу, а самому мне под кожу вошла заноза, да так, что вышла только на следующий год. В какой-то момент на пороге возник Морли с двумя квартами йогурта, предлагая нам угощаться. Джефи ушел часа в два, обещая утром вернуться и поехать со мной закупать снаряжение. Славно погуляли дзенские безумцы, хорошо, чумовоз мимо не проезжал, а то бы нас всех повязали. Но была здесь и своя мудрость – в этом можно убедиться, прогулявшись как-нибудь вечером по улочкам предместья: ряды аккуратных домиков слева и справа, в каждой столовой золотится абажур, голубеет квадратик экрана, и все семьи прилежно следят за перипетиями одной и той же передачи; никто не разговаривает, во дворах тишина; собаки облаивают тебя, ибо ты передвигаешься не на колесах, а по-человечески, ногами. Вы меня еще вспомните, когда вдруг выяснится, что весь мир мыслит одинаково, а дзенские безумцы давно рассыпались в прах, с прахом смеха на истлевших устах. Одно лишь скажу я в защиту телезрителей, тех миллионов, чье внимание приковал Единственный Глаз: пока они поглощены Глазом, они никому не приносят вреда.