Murphy

«Последнее напоследок увиденное от него, сам невидим ему и от себя» Пауза.

«Последнее, что мистер Мерфи видел, глядя на мистера Эндона, был мистер Мерфи, не видимый мистером Эндоном. Это было также последнее, что Мерфи видел от Мерфи». Пауза.

«Ничто не может подвести итог отношениям мистера Мерфи и мистера Эндона лучше, чем печаль первого, когда он увидел себя сквозь последнего, неспособного видеть ничего, кроме себя». Долгая пауза.

«Мистер Мерфи — это пылинка в невидимом мистера Эндона».

Но было недостаточно ничего не хотеть там, где сам он ничего не стоил, как недостаточно предпринимать дальнейшие шаги, отрекаясь от всего, что лежало за пределами интеллектуальной любви, в сфере которой он только и мог любить себя, ибо только там он и был достоин любви.

...я слышу, как вы ходите всю вторую половину дня, совсем как старикан, упокой его душу всемогущий Боже, перед тем, как его забрали от нас. Это поразительное употребление пассивной формы не проистекало из каких-то фаталистических представлений в душе мисс Кэрридж, но из убеждения, которого, по ее понятию, она должна была придерживаться как домовладелица и повторять как можно чаще, что старикан перерезал себе глотку нечаянно.

Поцелуй от Уайли был подобен двойной целой ноте, в эквивалентном количестве тридцать вторых, соединенной лигатурой над тактовой чертой в долгую медленную любовную фразу. Мисс Кунихан никогда ни от чего не получала такого удовольствия, как от этой замедленной диффузии плевков любви. Данный пассаж старательно составлен с преднамеренным расчетом развратить культурного читателя.

Но вежливость и искренность идут рука об руку, там, где не годится одна, не годится и другая. Тогда-то обстоятельства и требуют молчания, хрупкой перегородки между плохо скрываемым и плохо демонстрируемым, между неуклюжей фальшью и фальшью неизбежной.

Here they entered upon what Celia called the new life. Murphy was inclined to think that the new life, if it came at all, came later, and then to one of them only.

Краткость медленна, как катафалк, и длинна, как последний завтрак приговоренного к смертной казни.

...ответил Ниери тоном кондуктора в лондонском автобусе, которому передают мелочь на сумму, точно соответствующую стоимости билета.

Во взоре его постоянно сверкают молнии, он неустанно брызжет метафорической слюной возмущения; его беспрерывно мучит какой-нибудь зуд – едва угомонится один, как начинается другой; он будет чесаться до тех пор, пока не счешет с себя свою смертную оболочку – если, конечно, ему позволят это сделать.

ее настойчивое стремление изменить его привели лишь к окончательной потере его – о чем он неоднократно предупреждал ее

Ее охватило ощущение, которое столь часто охватывало, когда она общалась с Мерфи, что она словно заплевана словами, умирающими в тот самый момент, когда они срывались с его губ; каждое следующее слово отменяло смысл – так и не успевший проявиться – слова предыдущего, и под конец она совсем уж не понимала, что он, собственно, хотел сказать.

Мало-помалу он стал успокаиваться, в голове роились мысли, он чувствовал себя много лучше, он пребывал в состоянии свободы, даваемой игрой света и тени, которые не сталкивались, не сражались друг с другом, не менялись местами, не становились ни ярче, ни тусклее, они лишь тесно общались, как это описано в главе шестой.

Ну, я бы сказал, пользуясь медицинской, так сказать, терминологией, что мое отношение к ней «предсердечное», а не сердечное, вялое, сдержанное, лишенное ярких эмоций, несколько порочное.

Вообразим: некто лежит на кровати, ему хочется спать. Где-то рядом, за стеной, находится крыса, ей хочется двигаться. Человек слышит, как скребется крыса, и заснуть не может, крыса слышит, как ворочается в кровати человек, пугается и дальше двигаться не рискует. И человек, и крыса крайне недовольны – человеку не спится, он ворочается, крысе приходится выжидать, а ведь можно помыслить и благоприятную для обоих ситуацию: человек спокойно спит, крыса бежит, куда ей хочется.

Мерфи – пылинка в глазу Эндона, видящего невидимое

Отношения между Мерфи и Эндоном, пожалуй, наилучшим образом можно было бы описать как грусть первого, испытанная от того, что он увидел себя в глазах последнего, который перестал видеть что либо или кого либо кроме себя самого.

Складывалось впечатление, что от его тела, не входящего в сферу его духа, оставалось все меньше, и эта все еще наличная, но уже сходящая на нет плоть ощущала постоянную усталость.

«любовь, чистая как алмаз наивысшей пробы», любовь, лишенная обычных для большого мира «преждевременных извержений» мысли, слов и поступков.

...веки человеческие не слезостойки, им слез не удержать, даже если они плотно сомкнуты, и все кратеры на лице старика, располагавшиеся между носом и скулами, постепенно наполнялись этой ценнейшей влагой. Других слезниц не требовалось.