Ностальгия. Рассказы. Воспоминания

Голодные писатели после революции из Петербурга перебираются в Москву, из Москвы — в Киев — Харьков — Одессу, чтобы хоть что-то заработать выступлениями. А там и до эмиграции недалеко. Печаль пополам с фирменным юмором Тэффи, который ценила вся Россия, от Николая Второго до Ленина и Луначарского.

У меня было стойкое ощущение дежавю: когда бандиты непонятного цвета (красные? белые? зеленые?) остановили поезд и выкинули из вагонов пассажиров с их пожитками, и те не понимали, будут их расстреливать или нет, казалось, что я много раз уже об этом читала в разных мемуарах и романах. И это та самая безымянная станция, на которой попала в плен к батьке Махно Катя из «Хождения по мукам», и где Паустовский смотрит, как тот же «Махно лениво вскинул маузер и, даже не взглянув на дежурного (железнодорожника) и не целясь, выстрелил. Почему – неизвестно» (из «Повести о жизни»).

«Королева русского юмора» старалась как могла, смех сквозь слезы — вообще ее излюбленный прием, но для меня слезы всё перекрыли, совсем было невесело.

Как часто упрекают писателя, что конец романа вышел у него скомкан и как бы оборван. Теперь я уже знаю, что писатель невольно творит по образу и подобию судьбы, Рока. Все концы всегда спешны, и сжаты, и оборваны.

Плачу и смеюсь одновременно. Как такое возможно? Возможно, когда читаешь эти прекрасные воспоминания Тэффи, в которых она о страшном и ужасном пишет с такой бесконечной грустью, и с таким веселым юмором одновременно.

Они поехали тогда с концертами из голодной России в более или менее еще хлебную Украину, чтобы хоть как-то подкормиться и подзаработать, а в результате оказались в эмиграции. А она почти до конца верила, что еще вернется в Москву, что это всего лишь гастроли. В этом путешествии она видела ужасы и убийства, ситуации страшные и нелепые, но не только. Смогла увидеть и прекрасно передать и разнообразие человеческих типов и характеров, и очень смешно пересказать нелепые ситуации, ведь над некоторыми страницами Воспоминаний смеешься вслух.

Но есть места в Воспоминаниях, когда вдруг понимаешь, что ей временами было ужасно страшно, и этот страх передается читателю на каком-то подсознательном уровне, и становится реально страшно, а ведь она просто описывала события без всякой истерии, спокойно и с юмором, но страх передать сумела гениально.

И вот последние строчки, и ты понимаешь, что Тэффи не только блестящий юморист, Тэффи мудрый писатель и как часто упрекают писателя...

Как часто упрекают писателя, что конец романа вышел у него скомкан и как бы оборван. Теперь я уже знаю, что писатель невольно творит по образу и подобию судьбы, Рока. Все концы всегда спешны, и сжаты, и оборваны.

Рассказывали мне: вышел русский генерал-беженец на Плас де ла Конкорд, посмотрел по сторонам, глянул на небо, на площадь, на дома, на пеструю говорливую толпу, почесал переносицу и сказал с чувством: -- Все это, конечно, хорошо, господа! Очень даже все хорошо. А вот... ке фер? Фер-то ке?

Как выяснилось, я не знакома с творчеством Тэффи. Вернее так, я была знакома с ее творчеством как-то однообразно, видимо попадались слишком стерильные сборники? Да, знаменитый «Воротничок», да, «Демоническая женщина», все это ловко, остро, убийственно. И вдруг «Ваня-Щеголек» - «Мне нельзя помирать, мне некогда. Я — Ваня Щеголек, первый бегун, первый игрунок». И горло сдавливается, и отворачиваешься, чтобы не увидели непрошенную слезу. А потом опять весело, опять смешно – и снова спотыкаешься. «Летчик», простая драма русского офицера – или бомбить Казань, где живут мать и жена с детьми, или отказаться и тогда их расстреляют, как заложников.

И в целом я скорее назвала бы эти рассказы смехом сквозь слезы, и слез чем дальше, тем больше.

По рассказам видно, где они написаны, вот это – еще в России. А вот эти уже в эмиграции. И раньше было легко и просто смеяться над своими у себя, а теперь? Смеяться над французами – глупо. Смеяться над своим братом эмигрантом – еще глупее, тут не до смеха. Простая зарисовка о дачном сезон заканчивается поистине криком души

Господи, Господи, пошли Ты нам, беженцам Твоим, дачу. Чтоб была она высоко в горах на самом море, стоила бы дешево в глухой дыре с музыкой, и чтоб была она уединенная, и множество чтобы было там знакомых, и чтоб никто к нам не лез, а чтобы мы сами ко всем лезли, Господи!

Впервые познакомилась с «Воспоминаниями» Бесконечные мытарства группки интеллигентов, спасающихся от новой власти где угодно, это горько и жалко. Вспомнила михалковскую «Рабу любви», вспомнила булгаковских Турбиных, с напряжением ожидающих, что можно ждать от очередной власти в городе, страшное время, бессмысленное и жестокое. Но зато яснее понимаешь, как принимались эти решения об эмиграции. Не продуманное, выстраданное, просто вихрь урагана перемен так подул…