Аэрокондиционированный кошмар

Музыка — отличный наркотик, если только не принимать его слишком всерьёз.

Самые страшные страдания, на мой взгляд, те, с которыми сталкиваешься в самом центре прогресса.

Мы столь же невежественны, суеверны и порочны, как "невежественные кровожадные дикари", которых мы гнали и уничтожали с тех самых пор, как появились здесь, - мы даже хуже их намного.

Для эмигранта, вернувшегося на родину, самое трудное — приспособиться к стилю разговора. По началу мне казалось, что здесь [в Америке] вообще нет такого понятия, как беседа. Мы не беседовали, мы лупили друг дружку фактами и теориями, почерпнутыми из просмотренных нами газет, журналов, справочников. А беседа — дело личное, она должна быть созидательной.

Страдание совсем не простая вещь: оно содержит в себе бесконечность невидимых атомов и каждый из них — галактика в великом макрокосме боли.

...[приятель из Венгрии] подвел меня к окну, усадил за свой письменный стол и сказал: «Полюбуйся этим видом! Разве он не прекрасен?» Я увидел Гудзон, увидел мост, мигающий бегущими огоньками. Я понимал его чувства при взгляде на этот пейзаж; понимал, что в нем было воплощено его будущее, мир, который унаследуют его дети. Для него это была Земля Обетованная. А я смотрел на мир, который я знал очень хорошо, и он нагонял на меня беспредельную тоску.

Из всех форм отношений между людьми какую можно назвать самой устойчивой? Жестокость к другому.

Настоящий наркотик показывает вам сны, которые вы сами выбрали для просмотра. Американская же разновидность наркотика (газеты, радио, фильмы) заставляет вас терпеть извращённые видения людей, чья единственная цель — делать своё дело, не считаясь ни с чем, кроме платы за него.

Единственный способ увидеть Америку — проехать по ней в автомобиле, это вам все скажут. Конечно, это неправда, но звучит восхитительно.

Все скособочилось и кренится все больше и больше. Может быть, мы вообще закончим на четвереньках, гугукая и взвизгивая, как бабуины. Что-то страшное держалось про запас — каждый это чувствовал. Да, Америка изменилась. Ослабла сопротивляемость, появилось ощущение безнадежности, смирение перед судьбой, скептицизм, пораженчество — я сначала не поверил своим ушам и глазам. И над всем этим та же маска идиотского оптимизма, только теперь заметно расползающаяся по швам.

Я был уверен, что впервые в жизни смогу смотреть на Нью-Йорки на все, что за Нью-Йорком, без малейшей примеси отвращения и раздражения. С таким настроем было покончено, как только наше судно вошло в гавань Бостона.

Белый американец не имеет ни малейшего шанса. Даже если у него есть какой-то талант, он всё равно обречен. Талант этот задавят так или иначе. По американскому способу, так его соблазнят взяткой и превратят в продажную тварь. Или же вообще не будут замечать, а, заморив голодом, приведут к повиновению и сделают из него тупого поденщика. И это не стихия уносит нас от берегов, просто таков американский взгляд на вещи.

"В жизнеописании Будды Гаутамы мы обращаем внимание на его слова, что он двадцать пятый Будда. Двадцать четыре его предшественника остались неведомыми истории, хотя двадцать пятый, которого мы знаем, должен был строить на заложенном ими фундаменте..." (Свами Вивекананда, из эпиграфа)

"Наиболее возвышенные люди не гонятся за тем, чтобы прославляли их мудрость, они не создают себе имен. Они оставляют свои идеи миру; они ничего не хотят для себя, не создают ни школ, ни систем своего имени. Это было бы противно их природе..." (Свами Вивекананда, эпиграф)

Государство, принижающее своих граждан, чтобы, пусть даже в самых благородных целях, превратить их в более послушное орудие в своих руках, обнаружит в конце концов, что с маленькими людьми никакой большой замысел не может осуществиться

Вызвать у двигателя лихорадку или дизентерию могло такое количество вещей, что я удивлялся, как может даже прикоснуться к этому делу кто-нибудь, у кого нет диплома об окончании фордовской школы Автомобильной Чертовщины.

Временами меня так задевало за живое, что я должен был мчаться на такси, чтобы присесть к машинке и попробовать объяснить это идиотское, жуткое несоответствие между мною и всем, что я наблюдал.