Собрание сочинений в трех томах. Том 2

Вдалеке снова раздались свистки, резкие и угрожающие. Только бы найти тропу! И, забирая вправо, уйти от кофейни! Носком ботинка он нащупал наконец край обрывистого берега и в ту же секунду, чувствуя, как почва уходит у него из-под ног, вместе с осыпающейся под ним землёй полетел вниз. Причала не оказалось. Двумя всплесками всколыхнулась вода. Отчаянно пытаясь дотянуться до дна и тщетно ища,  за что бы схватиться, Заяц тонул, всё ещё не веря, что пришёл конец, Но в этой непроглядной тьме вода безжалостно увлекала его ко дну - река сильно вздулась от недавних дождей и была в этом месте очень глубока. И он утонул,не издав ни звука, не оставив никаких следов.

На улице князя Милоша Заяц столкнулся с первыми следами бомбёжки. Их дом остался невредим. Ни одна бомба не упала на их крутую улицу. Зато соседняя, Сараевская, представляла собой развалины, на мостовой зияли огромные воронки, заполнявшиеся водой из повреждённых водопроводных труб.
В доме всё было засыпано пылью, землёй, камнями и щебнем, принесёнными взрывной волной с Сараевской улицы. Водопровод, телефон, электричество вышли из строя. Жизнь повернула вспять, переместившись в пространстве и времени, к той грубой поре первобытного существования, когда все жизненные блага доставали с невероятным трудом.  Человек был отрезан от цивилизации, ему предстояло самому добывать себе воду, заботиться об освещении, раньше достававшихся ему без всяких хлопот.

С февраля месяца городом владело состояние особой взвенчиненности: опасались бомбардировок. Власти и частные лица на свой страх и риск принимали защитные меры, из уст в уста передавались самые дикие и нелепые слухи.
С чего всё началось? В тот день, когда Заяц впервые задал себе этот вопрос, атмосфера напряжения в городе уже царила безраздельно. Ещё в ноябре прошлого года в газетах появилось распоряжение:  "О защитных мерах на случай вражеского нападения с воздуха". Февральские и мартовские номера газет пестрели дополнениями к нему и новыми приказами. Лихорадочные приготовления угадывались во всём. Бомбоубежища расширялись; строились новые - "только для немецких военнослужащих", белые стрелки с буквами бомбоубежище указывали к ним дорогу; в частных домах укреплялись и расчищались в подвалы. По улицам торопливо шагали прохожие с рулонами чёрной бумаги для светомаскировки, несоблюдение её грозило строжайшим наказанием.

С весны 1942 года Заяц от праздных разговоров в доме Дорошей перешёл к делу и стал помогать "детям", не расспрашивая их ни о дальнейших планах, ни о том, какую цель преследуют они, давая ему то или иное поручение. Так, ему пришлось ближе познакомиться с Синишей, сыном директора гимназии, теперь уже на пенсии. Синиша, несомненно, был у них главным, возможно даже, руководил какой-то большой организацией, но об этом можно было только догадываться.
Вот когда пригодился каллиграфический талант Зайца! Он искусно копировал документы, подделывал подписи на пропусках и удостоверениях.

Оставаясь наедине с Марией, Заяц частенько заговаривал о детях, но Мария уклонялась от обсуждения их дел. А Заяц страстно хотел сказать ей, как он ценит и понимает этих мальчиков и девочек, объяснить, как проникся их ненавистью и любовью и мечтает лишь об одном - чем-нибудь им помочь, сделать что-нибудь полезное для них, чего они сами, может быть, сделать не могут или не умеют, принять опасность или риск на себя. Но, боже мой, как трудно всё это выразить даже в мыслях, а вслух и совсем невозможно.

Образ его жены много лет заслонят от него весь мир, в котором были, очевидно, иные семьи и достойные женщины, так же как сейчас скандал на кухне путал ход его мыслей, а размышления стали его насущной потребностью. Теперь он занят другими, более существенными проблемами. Прежде всего это война и всё, что с ней связано, её причины и следствия. И в этом бесконечном потоке дум, часто лишённых  логики и порядка, но живых и волнующих, дум об устройстве мира, о государствах и войнах, о семье и обществе его собственный дом, Маргита, да и сам он со своей бесплодной жизнью терялись, как статисты в грандиозном спектакле, отходили на второй план.

Почему в этом обществе молодые женщины с ужасающей быстротой превращаются в мелочных и жестоких мещанок с чёрствым сердцем, ограниченным и подозрительным складом ума и неумеренно длинным? Как скоро становятся они заклятыми врагами всякой возвышенной мысли, свободной радости и красоты! Что это? Болезнь? О нет! Высохшие и раздобревшие, они умирают в глубокой старости, намного пережив свои жертвы. Это - общественное проклятие, добровольное служение всему эгоистичному и мелочному в человеке и самому низменному и ничтожному, что только есть в жизни.

Внепреодолимой тревоге Заяц влез на подоконник, спустился на карниз, держась за раму, и пошёл по нему, пока не уцепился левой рукой за железную скобу водосточной трубы. Держась за неё, он поднял правую ногу над пустотой, отделявшей его от широкой бетонной площадке на противоположной стороне. Носком ботинка достал край карниза. "Всё, всё возможно!" - подумал он и, со всей силы оттолкнувшись от него, перенёсся на другую сторону. Здесь было просторнее, можно было стоять и сидеть. Заяц очистил "террасу" от земли и мусора, в течение многих лет намытого дождями, и сел. Может быть, это и был тот самый желанный полюс неподвижности, где он наконец найдёт успокоение.

Заяц заспешил прочь: ужас остался позади. Никто не хотел проникнуться страданиями Зайца; на его рассказ о виденном, о повешенных слушатели отзывались сочувственными восклицаниями и неопределёнными жестами, отбивавшими всякую охоту к дальнейшей откровенности. На душе его было горько, как у обиженного ребёнка. Вывод напрашивался один: в дни великих страданий бед люди бывают так несчастны, что помощь и поддержка близких становится им жизненно необходимой, но эти же беды и страдания нередко и разобщают их, мешая оказывать друг другу помощь и приносить утешение.

Заяц слился с гудящим людским потоком. Этот бесконечный поток напоминал необычайно длинную похоронную процессию. И, лишь поглядев в том направлении, куда глядели все, кто был с ним рядом, Заяц увидел наверху фонарного столба, у самой его дугообразный развилки,повешенного. Заяц опустил глаза, первым его движением было уйти, выбраться отсюда и бежать, но какое-то странное чувство подсказало ему, что это невозможно, что он должен пройти весь путь с этой процессией и всё увидеть своими глазами. И он прошёл и увидел, не понимая ещё до конца значение того, что совершалось перед ним. Гладкая лента асфальта,казалось, плыла у него под ногами ,увлекая вперёд и его, и толпу. В то же время взгляд его с одного повешенного перешёл на второго, потом на следующего и ещё одного, в крестьянской одежде...Вот он,значит, тот самый ужас!

И снова были бомбёжки,и снова в доме поднимались крик и беготня, но Заяц не спускался в подвал. Он сидел в пустой квартире, не прикасаясь ни к питью, ни к еде, погружённый в раздумья о людях и обо всём, что творится вокруг.  Подчас страх гнал его вместе со всеми вниз, но неотвязные мысли приковывали к месту. Они преследовали его независимо от того,чем он был занят в данную минуту -  помогал ли своим домашним собираться в подвал, обходил ли крышу после очередного налёта, встречал ли жильцов, выбравшихся из подвала, слушал ли сына или жену или смотрел на первых немцев, вступивших в город. Так началась его жизнь в оккупированном, сожжённом, ограбленном Белграде.